Презумпция вины

Гены не стало в пятьдесят седьмом: глупая скомканная гибель, тем более дикая для человека, которому не сравнялось еще и тридцати. Началось, как это часто случается, с пустяка, с небольшого жара и испарины. «Простыл, когда на лыжах с Линкой бегали», – говорил он, заходясь кашлем. Я выпаивала его солодкой и мать-и-мачехой. Становилось только хуже, и через неделю его забрали в динамовскую больницу. А дальше, как с Зоиной смертью, все сбилось у меня в какой-то страшный комок, прыгавший вниз по склону.

«Жидкость, – говорит врач. – Надо делать прокол». Надо делать. Надо так надо.

Дальше – кадры.

Бледный Гена целует меня в ладонь, слабо улыбается сухим ртом. Температурный график колет меня в лицо зазубринами.

Мне можно к нему? Можно, но ненадолго.

Я люблю вас с Линкой.

«Перестань, – кричу. – Перестань!»

Меня выводят из палаты. Кажется, делают укол – мне.

Все, кого я люблю, умирают.

«Мам, а папу скоро выпишут?»

Следующий день как в тумане. Ильинична снимает меня с конвейера: «Чуть руку в машину не сунула! Да что с тобой?» Рассказываю пополам со слезами.

В обед звоню в больницу.

«Вам лучше приехать».

Понимаю все.

Смерть отца смяла Линку, как листок бумаги. Молчаливая, исхудавшая, она двигалась, как автомат. Не шутила, не смеялась, ни о чем не просила. Через месяц пришла из школы учительница – в ушах блестели камушки, длинную белую шею обнимал аккуратный отложной воротничок. Она была чем-то неуловимо похожа на ту замошинскую «учителку», которую повесили на моих глазах, – молоденькая, идейная, серьезная.

«Я не узнаю вашу дочь…»

От чая отказалась. В сумерках мы сидели за пустым столом, и я почему-то никак не решалась встать и включить свет.

– Мне никто не сказал… почему-то мне никто не сказал, – растерянно, почти испуганно забормотала она, когда я рассказала про Гену. – Мы должны были… коллектив должен был окружить Лину вниманием…

– Папа ведь никогда не вернется? – спросила Лина за ужином, когда учительница ушла.

– Нет, Линочка.

Она заплакала тихо-тихо, прямо в блюдце с тертой морковкой, которую я забыла посолить.

Замуж я вышла через два года. Странно и, наверное, зря.

Летом пятьдесят девятого жара сплющила город, сдавила ему горло, выгнала всех, кто мог уехать, в леса и к речкам. Отец отправил маму с Линкой в дом отдыха, а мы продолжали работать. В конторе завода, куда меня перевели после смерти Гены, стояла страшная духота. Одуревшая муха колотилась в стекло, пока я не прекратила ее страдания скрученной в трубку газетой. По правилам режимного предприятия мы не могли открывать окна даже тогда, когда сами находились в помещении.

– Не могу больше, – простонала Фрося Полуянова. – Лида, тебя уважает начальство, похлопочи за нас, а? Пусть разрешат окно открыть, хоть святых выноси…

Разрешение мы получили, но с окном не заладилось: старый, чуть приржавевший шпингалет не хотел выходить из паза. Позвали на помощь чертежниц. Крупная розовощекая Зина, которая четыре года таскала на себе раненых бойцов, выдернула шпингалет и навалилась мощным плечом на фрамугу – ни в какую.

– Мужиков надо звать.

– Раз я не смогла, ломать будут, – пробурчала Зина.

После обеда нам прислали на подмогу Нелюбова – огромного, мускулистого заводского электрика, в прошлом чемпиона Староуральска по боксу. Я видела его и раньше: за пятнадцать лет работы на заводе те, кого я не знала по именам, примелькались.

Нелюбов принес ящик с инструментами и долго колдовал над окном: крутил, долбил, подливал в щели какую-то вонючую жидкость. Мы уже отчаялись, когда фрамуга с сочным звуком распахнулась и листок писчей бумаги снесло с моего стола.

– Девочки, за стенами нашей горницы действительно существует воздух, – пошутила я.

Нелюбов хохотнул и вытер блестящий лоб:

– Малярам, мать их, руки мало пообломать. Покрасили и закрыли, не дали просохнуть. Спаялось намертво. Чуть всю раму не выворотил.

«Спаялось намертво, спаялось намертво», – гудело у меня в голове, пока Нелюбов проверял, закроется ли окно. Я смотрела на его широкую грудь, обтянутую мятой «бобочкой», подмечала по-мужски скупые и точные движения – и что-то чувствовала.

Не любовь, это точно.

Даже не физическое желание.

Просто за моей спиной подвывала голодная пустота, и я решила, что из чугуевского корня должны прорасти новые побеги.

Я не могла рисковать. Время показало, что я была права.

Все получилось отвратительно просто, как у животных или первобытных людей. Нелюбов заговорил со мной раз, два, три, потом я аккуратно убедилась в кадрах, что он не женат, и, переливаясь глупейшей ухмылкой, позвала его на ужин.

Я не умела делать такое.

С Геной все было как-то иначе – быстро, но правильно, ступенчато, словно мы бегом спускались по лестнице. С Нелюбовым я скатилась по перилам и плашмя шлепнулась на бетон.

В сентябре я узнала, что беременна.

– Бегом в больницу, позорница, – визгливо отчитывала меня мама. – Взрослая баба, дочь уважаемого человека, принесет в подоле? От кого – от водопроводчика?

– Он электрик. А ты давно в столбовые дворянки записалась?

– Ладно малолетние зассыхи, но ты!

– В абортарий не пойду, – сказала твердо. – Подниму двоих без вас.