Присутствие и бессмертие. Избранные работы

Этот второй обозначенный нами случай несет в себе самом неопределенность. Здесь надо различать три возможности. Во-первых, когда говорят: «Да, конечно, это удобно быть обманутым; но, к несчастью, это не в моей власти». В этом случае по сути дела хвалятся своим превосходством, признав при этом свою прискорбную противоположность верующему. Но в глубине презирают то, чему, как кажется, завидуют; следовательно, этот случай совпадает со случаем того неверующего, который считает веру простой слабостью.

Во-вторых, можно также рассматривать веру как приятную особенность, сравнивая ее, например, с чувствительностью к музыке. Но данный случай в себе двусмысленен: действительно, тот, кто верует, произносит некоторые утверждения относительно реальности, но это совсем не похоже на случай любителя музыки. Верны эти утверждения или нет? И в занимающем нас случае, без сомнения, скажут: «Да, конечно, они справедливы для того, кто их высказывает». Но это равносильно тому, чтобы сказать, что они ложны, так как тот, кто их высказывает, как раз претендует на их значимость не только для одного себя, но и для всех.

Наконец, в-третьих, имеется случай, причем гораздо чаще встречающийся, чем обычно думают, того неверующего, который принимает, что вера для обладающего ею действительно означает связь с высшей реальностью, но который при этом признает, что эта реальность, к сожалению, скрыта от него. В данном случае неверующий говорит о вере примерно так, как слепой о зрении.

Мне тем легче раскрыть этот случай, потому что длительное время он как раз был моим. Мне уже приходилось писать, что я верил в веру других, не имея ее сам. Но потом я осознал, что воображать, не имея собственной веры, что ты веришь в веру других, есть глубокая иллюзия. На самом же деле, когда находятся в подобной ситуации, то уже пребывают в состоянии открытости или ожидания, необходимо ведущем к вере или же уже являющемся ею самой. И, в конце концов, в это самое время я записал такую мысль: «В действительности я не знаю, имею я веру или нет, я не знаю того, чему я верю»[182].

Итак, сейчас я склонен думать, что состояние, выражаемое подобным признанием неопределенности, на самом деле есть, несомненно, признание каждого, кто считает возможным недвусмысленно объявить, что он не имеет веры.

Вера, вид легковерия

Обратимся теперь к первым формам, определенным выше, и, в частности, к идее веры как вида легковерия: соответствует или может ли соответствовать она той идее, которую верующий формирует относительно своей веры или же своего опыта ее?

Здесь сразу же мы наталкиваемся на трудность, на парадокс. Вера есть добродетель (vertu): совместима ли она как таковая с толкованием ее как легковерия?

На первый взгляд, кажется, что, конечно же, нет, не совместима. Легковерие – слабость, ослабление способности суждения. А добродетель – это сила. Поэтому кажется, что неверующий и верующий одним и тем же словом называют две совершенно разные вещи, не имеющие между собой никакой связи. И я предвижу, что неверующий нам на это ответит примерно так: «Верующий считает веру добродетелью, потому что она содержит в себе смирение. Но как раз само это смирение нам кажется недостойным, так как оно касается той стороны нас самих, за которой мы не признаем права на смирение, – способности суждения. Действительно, с чем связана эта потребность унизить способность суждения? С малодушием. Жизнь, мир обнаруживают перед нами ужасные сцены. Настоящий мудрец, у которого мудрость есть в то же время и героизм, смотрит на мир прямо и смело. Он знает, что не может надеяться найти вне себя, вне своего разума оплота и поддержки против хаоса и беспорядка, демонстрацией которого выступает мир. Напротив, верующий воображает, что по ту сторону этого мира находится последнее убежище, которому он доверяет, адресуя к нему молитвы. Он считает, что Бог, к которому он взывает, благодарен ему за его поклонение, что, как бы рикошетом, позволяет ему принимать за добродетель то, что мы, неверующие, считаем лишь уклонением (évasion), добровольным ослеплением».

Вера как уклонение

Мы достигли самой сути нашей проблемы. Я полагаю, что мы только что определили ту идею, которую неверующий составляет о вере тогда, когда его неверие носит действительно радикальный характер, принимая форму отбрасывания веры, почти отвращения к ней. И теперь нам нужно лишь спросить нас самих, с какой ситуацией соотносится подобное суждение.

Прежде всего, я бы заметил, что истолкование веры как уклонения, или бегства, является чисто теоретической конструкцией, в подавляющем большинстве случаев не отвечающей фактам. В том, что касается лично меня, я могу, например, утверждать, что вера родилась у меня в тот момент, когда я находился в условиях исключительного морального равновесия, чувствуя себя даже на редкость счастливым человеком. И если бы все было иначе, возможно, она показалась бы мне подозрительной. Итак, чему же соответствует подобная конструкция неверующего?