Присутствие и бессмертие. Избранные работы

Действительно, размышление показывает, что подобное замещение мыслимо лишь по отношению к той плоскости, или духовному уровню, на котором индивидуальность специализируется, сводясь для практических целей к своему частичному проявлению. Например, я, несомненно, могу сказать тому, кто видит лучше, чем я: «Встань на мое место и скажи мне, видишь ли такую-то или такую-то вещь». А тому, у кого более развит вкус, я скажу: «Попробуй вот это и скажи мне свое впечатление». Даже в более сложных ситуациях, но лишь в тех, когда в игру входят лишь отдельные элементы личности, которые я бы назвал нормализуемыми, я могу сказать кому-то: «Встань на мое место: как ты поступишь в этом случае?» Но в ситуациях, захватывающих всю личность целиком, это уже более невозможно; никто не может встать на мое место. Итак, чем более вера есть действительно вера (разумеется, надо оставить в стороне все ее деградированные, то есть механизированные проявления), тем более она исходит из всего существа в целом и полностью его захватывает.

Но это еще не все. Нужно остерегаться представлять себе объект веры наделенным теми чертами, которые отличают какую-то определенную эмпирическую личность. Он не может фигурировать в опыте, поскольку он его целиком определяет и превосходит. И если, в определенных отношениях, я вынужден рассматривать его как нечто внешнее по отношению ко мне, то более сущностным образом он предстает моему сознанию как внутреннее, причем более внутреннее, чем я сам, его призывающий и утверждающий. Это означает, что само различение внешнего и внутреннего, сами эти категории «вне» и «внутри» отменяются с того момента, как возникает вера. Вот в этом и состоит самое главное, что, по определению, не улавливает никакая психология религии, поскольку она принимает веру за простое состояние души, за чисто внутреннее событие. Все это требует долгих развертываний, в которые здесь я не могу входить. Но если все же нужно прибегнуть к метафоре, то я скажу, что верующий предстает для самого себя как находящийся внутри той реальности, которая его охватывает и пронизывает одновременно.

С этой новой точки зрения рассматриваемая скептическая позиция теряет всю свою значимость. Сказать: «Быть может, никого нет там, где, как вы верите, есть кто-то» значит, по крайней мере, идеально, отослать к доступному исправлению опыту, который оставляет вне себя именно то, о чем возник вопрос, потому что объект веры полагается именно трансцендентным по отношению к условиям, содержащимся во всяком опыте. Следовательно, нужно признать, что чем в большей степени вера выступает во всей своей чистоте, тем больше она торжествует над скептицизмом, который может поставить под вопрос ее значимость лишь потому, что начинает представлять ее в виде искажающей ее идеи.

Можно было бы еще сказать, что скептицизм склонен рассматривать веру и неверие как две, пусть и взаимно исключающие, установки, но такие, между которыми существует корреляция, которая, быть может, связывает их; тем самым скептицизм не признает их сущностную несоизмеримость; ведь недостаточно сказать, что мир верующего не есть тот же самый, что мир неверующего, нужно понять, что он во всех смыслах превосходит его и включает в себя так, как мир видящего человека во всех смыслах превосходит и включает в себя мир слепого.

Неверие – это отказ[185]

Но существует еще одна не менее важная вещь: чем больше душа проникается верой и осознает трансцендентный характер своего объекта, тем более она понимает, что совершенно бессильна произвести такую веру, извлечь ее из своей глубины; и поскольку она познает саму себя, постольку все более и более ясно переживает себя как слабую, бессильную, ущербную и таким образом приходит к открытию: эта вера может быть лишь присоединением или, более точно, ответом. Присоединением – к чему? Ответом – на что? На эти вопросы нелегко дать ответ. Она выступает ответом на неясное, молчаливое приглашение, которое наполняет душу или, другими словами, воздействует на нее, но не принуждает. Нет, это воздействие не является фатально действующим, таким, что ему было бы невозможно сопротивляться. Если бы оно было таковым, то вера не была бы больше верой. Она возможна лишь для свободного существа, то есть для такого, которому дана таинственная и опасная сила отказа.