Присутствие и бессмертие. Избранные работы

Здесь было бы уместно напомнить глубокие мысли, развитые М. Шел ером в его работе «Человек ресентимента»[183]. Неверующий, замечает он, принимает в качестве постулата, что настоящие ценности могут быть только всеобще значимыми, универсальными, признаваемыми каждым, подчеркивая, что то, что не может быть доказано, что не может быть принято неважно каким разумным существом, представляет собой исключительно субъективный феномен, имеет лишь субъективную значимость, и, следовательно, им можно на законном основании пренебречь. Но откуда проистекает эта забота об экстенсивной универсальности, это обращение к суждению любого встречного, неважно кого? Шелер считал, что такая забота объясняется злобным чувством, причем настолько глубоким, что оно не может осознать само себя, своего рода завистью, которую неимущий, увы, всегда склонен испытывать перед лицом имеющего. Итак, чтобы он ни говорил, какую бы интерпретацию ни давал, пытаясь объяснить лишение как своего рода освобождение, нужно признать, что неверующий иногда предстает перед самим собой по отношению к верующему как тот человек, который не находится перед лицом того, кто имеет или верит, что имеет.

Неверие в своей эмоциональной подоснове

Таким образом, существует эмоциональный элемент, скрытый в глубине утверждений или притязаний неверующего, выступающих по видимости как вполне объективные и рациональные. И я бы добавил, что если хорошенько поразмыслить, то иначе и быть не может.

Действительно, обратимся к утверждению воинствующего неверующего. Оно сводится к такому высказыванию: «Я знаю, что ничего нет. И если вы хотите убедить себя в обратном, то это потому, что вы слишком слабы и трусливы, чтобы смотреть прямо в лицо этой ужасной истине». Итак – «я знаю, что ничего нет». Постараемся осознать чудовищность этого утверждения. Оно представляет или, по крайней мере, должно представлять собой в нормальном случае вывод бесконечного исследования. Но на самом деле подобное исследование невозможно. Наша ситуация во вселенной не позволяет нам даже начать его. Мы даже не в состоянии оценить жизнь одного из подобных нам, вынося вердикт, стоит ли она труда быть прожитой, так что, та видимость, которую придает себе пессимизм, рисуя себя результатом объективного исследования, несостоятельна. И здесь мы присутствуем при факте бессознательного подлога. «Пессимизм, – писал я когда-то в тот период, когда не знал, имею ли я веру, – может быть только философией разочарования. Это – чисто полемическое учение, причем неважно, вступает ли пессимист в битву с самим собой или же с внешним противником. Это философия “ну, нет”». Поэтому не следует неверующему, который в пределе предстает как абсолютный пессимист, выставлять себя защитником объективной истины. На самом же деле не существует более субъективной, более лукаво субъективной установки, чем его установка.

Скептицизм

Не пришли ли мы таким образом к своего рода лишенному надежды скептицизму? Не пришли ли мы к тому, чтобы попросту сказать, что одни существа обладают способностью к вере подобно тому, как определенное тело обладает определенным свойством, в то время как другие им не обладают? И пусть, возможно, эта способность действительно та, которой можно позавидовать, но, в конце концов, это нас никуда не ведет, не позволяет сделать ни одного заключения, и мы даже не знаем, заблуждаются ли те, кто веруют, или те, кто не веруют.

Мне представляется невозможным оставаться на такой позиции, и я хотел бы ясно объяснить, почему. Что же на самом деле содержит скептицизм? В итоге он приходит к тому, чтобы сказать верующему: «Возможно, вы видите нечто такое, что ускользает от меня; никакой третейский суд между нами немыслим; и все-таки вы верите, что видите кого-то, кого реально здесь нет».

Противоречия скептицизма

Весь вопрос в данном случае состоит в том, чтобы узнать: высказывая такое сомнение, не замещают ли, не отдавая себе в том отчета, реальность веры всецело фиктивной идеей, ни в чем не отвечающей глубокому и неопровержимому опыту верующего?

Когда я говорю своему собеседнику: «Вы поверили, что видели кого-то, но я считаю, что вы ошибались, и на самом деле не было никого», то мы оба находимся в плоскости объективного опыта, который по определению сопровождается проверками, верификациями, безличным контролем или, более точно, обезличенным контролем. Мое утверждение имеет смысл лишь при условии, что существуют средства убедиться, что такое верование другого не отвечает действительности: другими словами, при условии, что наблюдатель Х, предполагаемый нормальным и наделенным нормальным сенсорным аппаратом и нормальной здоровой способностью суждения, может нас заместить собой и разрешить наш спор. Однако нетрудно видеть, что такое замещение совершенно немыслимо в случае спора о вере, мы не можем даже себе его представить[184].