Присутствие и бессмертие. Избранные работы

По правде говоря, эта философия почти ничего общего с философиями моральной ангажированности не имеет, тем более с философиями ангажированности политической, представители которых лишь потому привлекли внимание широкой публики, что свели дискуссию к более доступному для нее плану. Та ангажированность, о которой говорит эта философия или, скорее, которую она выражает, поскольку она живет ею, является ангажированностью онтологической и, следовательно, метафизической. Вместо того, чтобы исходить из cogito, то есть из мысли, никогда не достигающей подобной ангажированности в силу того, что она полагает себя как таковая перед лицом объекта, она исходит от «Я» (un Je), понятого как предшествующее «самости» (moi), которое именно потому, что мной не является (моя непрозрачность выступила бы преградой между им и другим), «причастно к таким глубинам бытия, в каких и благодаря каким мы есмы»[230].

И если даже сам Габриэль Марсель и не должен был совершать какое-то усилие, чтобы освободиться от бергсонизма, то существенно, что именно в этом направлении он открыл двери, позволив другим выйти за его пределы. И это было тем более великой помощью, что никого не обязывало к самоотказу, но представало скорее как исполнение их собственных чаяний. Именно изнутри самого бергсонизма можно войти в эту новую философию, решительно вступая на тот путь, доступ к которому сам Бергсон робко и с запозданием признал, сдерживаемый в этом замечательными богатствами своей собственной метафизики чистой длительности. И сколь бы различными ни были эти две философии, не озабочены ли они обе прояснением одной и той же проблемы? Не предполагают ли они обе уловить во всецело реалистической метафизике то глубокое бытие, in quo vivimus et movemur et sumus[231]. Не пытаются ли они его найти по ту сторону как вещи, так и деградированной до вещи самости (moi) в том неистощимом согласии, достичь которого в его полноте позволяет лишь неустанное усилие очищения? Для выражения такого бытия у нас нет слов, так как требуется быть способным говорить об ином реализме, чем реализм res (вещи), будь то cogitans (мыслящей), будь то extensa (протяженной)[232], который бы истощился, быть может, не в своих следствиях, но в качестве принципа в той изначальной достоверности, согласно которой «никогда и ни в каком случае утверждение не может выступить как порождающее реальность того, что оно утверждает»[233].

Это решительное нередуцируемое «нет», противопоставляемое Марселем вслед за Бергсоном Канту, выступает как слово освобождения, отменяющее запрет на метафизику бытия, но вместо того, чтобы полагать реальность в становлении, являющемся не более чем «противоположностью» окаменевшей длительности, которой противостоит бергсонизм, новая философия находит бытие в позитивном акте, плодотворность которого позволяет понять само становление, но не прибегая при этом к тому, чтобы смешивать его с ним. И в этом отношении нет у Габриэля Марселя никакой другой работы, столь же высоко мною ценимой, как превосходное и наделенное неисчерпаемым смыслом эссе, следующее за пьесой «Расколотый мир» и носящее название «Онтологическая тайна и конкретные подходы к ней»[234]. Как мне представляется, именно эта работа образует его «введение в метафизику»[235], и если было бы напрасным пытаться зафиксировать в каком бы то ни было ее движении одну мысль, которая бы не ненавидела ничего более, чем привязанность к себе самой, то можно, по крайней мере, сказать, что его философия достигает здесь пределов проникновения и проницательности. Здесь истоком всего полагается «Я» (un Je), которое есть онтологическое утверждение, трансцендентное по отношению к любым его формулировкам, не могущим выразить его без того, чтобы не предать его. И если использовать замечательное выражение этой философии, то можно сказать, что подобное утверждение есть «утверждение, в котором я буду некоторым образом пассивным и которого я буду скорее местообитанием, чем субъектом»[236]. Тем самым эта философия удачно замещает бергсоновскую «творческую эволюцию» (вместе с теми непреодолимыми препятствиями, в которые это субстанциализированное становление вовлекается) «творческой верностью», выступающей в качестве верности также и порождающей силой.