Присутствие и бессмертие. Избранные работы

В ходе тех событий, о которых я уже упомянул, для всех мыслящих людей самым прискорбным было видеть, как бесчисленные массы невежд объединялись с небольшим числом софистов и ловкачей в интересах деградированной версии свободной мысли и знания. И как можно было забыть о том, что протест по-настоящему имеет место лишь на высшем уровне исследовательского поиска и исключительно среди тех, кто знает о нем достаточно, чтобы оценить свое собственное незнание, что, разворачиваясь на низшем уровне, уровне безграмотных, протест неминуемо превращается в то, что мой друг Макс Пикар (Picard) называет ein Wortgeräusch, что по-французски означает бла-бла-бла[225]. И с трудом верится – хотя так оно и было, – что настоящие ученые могли бы присоединиться к столь абсурдным требованиям. Но, увы, после развода Науки и Философии, совершенного после Лейбница и Канта, слишком часто можно было констатировать, что ученый, врываясь на территорию, не являющуюся его, рискует не ведать того, что он говорит. Между прямолинейной верой, всегда несколько окрашенной фарисейством, и двоедушием (la mauvaise foi), законно заклейменным Сартром, есть зазор для движения сознания одновременно и скромного и, несмотря ни на что, уверенного, стремящегося открыться сразу и на призыв трансцендентного, и на призыв человеческого братства, чувствуемого в глубине нас самих.

Приложение

Назидательный пример[226]

Философское творчество Габриэля Марселя открывает его «Метафизический дневник», и можно сказать, что все его последующие работы в определенном смысле являются лишь его продолжением. Выбор подобной формы выражения легко объясним самим предметом его мысли и тем методом, который она с самого начала спонтанно приняла, чтобы его раскрыть. Подобно Мену де Бирану, философия которого, видимо, никак на него не повлияла[227], Габриэль Марсель принадлежит к тем французским мыслителям, чье философское умозрение своим источником имеет их собственный внутренний опыт, на который оно непрерывно опирается в ходе своего развертывания.

Именно отсюда проистекает неоспоримая подлинность, характеризующая этих мыслителей. Можно сказать, что в случае Габриэля Марселя именно она гарантирует его умозрению философскую прочность и силу. Чудесные лекции Анри Бергсона, нашего учителя, несли в себе противоположные, но одинаково серьезные опасности для его учеников[228]. Одна из них состояла в том, чтобы вполне принять предлагаемый им анализ внутренней жизни и пойти по уже проложенному им пути, что не могло привести ни к чему другому, как к уже сделанным им выводам. Другая же, напротив, состояла в том, чтобы оторваться от предлагаемого Бергсоном. Это грозило тем, что самое ценное в наследии учителя было бы отброшено вместе со всем остальным. Габриэль Марсель избежал обеих этих ошибок, и я не думаю, что он должен был бороться, чтобы победить подобные искушения. Вероятно, что мысль о том, чтобы пойти по одному из указанных путей, даже и не возникала у него, потому что он всегда исходил лишь из самого себя, а не из того, чему он научился. Начиная со своего первого шага, которому он всегда оставался верен, этот философ не написал ничего, что не было бы извлечено из его собственных глубин или испытано прямым образом им самим. Даже среди самых великих немного тех, к кому можно обратиться с подобным хвалебным словом. Исторический опыт, как это представляется, обеспечивает произведениям, возникшим из подобного источника, неувядаемую молодость, которой изначально лишены продукты стольких философских машин, амбициозно скомпанованных с помощью заимствованных деталей. В философии, как и в других областях культуры, только подлинное выживает, и вот почему таким авторам, как Монтень, как Паскаль, как Мен де Биран и Габриэль Марсель, всегда суждено иметь своих читателей. В его творчестве человек напрямую говорит с другим человеком, и поэтому оно всегда будет иметь читателей, всегда будет обретать новых друзей.