Присутствие и бессмертие. Избранные работы

И какими бы разными ни были члены этого семейства, у них у всех есть одна общая черта: все они являются философами-эссеистами, философами дневника или фрагмента. Ничто им столь не чуждо, как призвание эрудита-энциклопедиста, и даже если они иногда и сожалеют о том, что не дали своей мысли систематической, сознательно сконструированной формы, в которой столько читателей видят своего рода фирменный знак действительно философской мысли, то все равно ни один из них не поддался подобному искушению. Несколько различных планов систематизации открываются сразу их творческому духу, и если им и позволено неопределенно долго играть с этими проектами, вплоть до того, чтобы считать себя ангажированными в их реализацию, все равно своего рода внутренняя бдительность всегда защищает их от того, чтобы предать то единое на потребу, что они неизбежно должны были бы принять, осуществляя подобные планы. Любая система больше зависит от воли, чем от понимания, больше от действия, чем от познания, и от системосозидательного искусства больше, чем от философии. И какая же мысль, исторгнутая из своего живого источника, смиренно склонится перед бесчисленными уловками и разнообразными приемами, требуемыми очевидной строгостью диалектики, слишком ясно осознающей свою собственную искусственность, и примет ее всерьез? Сущностной особенностью любой конкретной мысли является незавершенность, потому что действительное единство ее предмета – это не единство системы, но именно к этому действительному единству она стремится приобщиться.

Мы теперь можем понять, как случилось, что самая подлинная и непосредственная, самая новая мысль нашего времени столь долго завоевывала себе то почетное место, которая она сегодня неоспоримо занимает в ансамбле современной философии. При этом произошло то любопытное явление, что в полной мере значение этой мысли раскрылось для многих лишь после того, как они признали его за теми учениями, которым она давно предшествовала. Популярность так называемых «экзистенциалистских» философий, кстати, часто так именуемых вопреки их авторам, в конце концов привлекла внимание публики к тем страницам «Метафизического дневника», на которых, начиная с 1928 г., такие понятия, как «ситуация» и «ангажированность» («engagement»), были определены и пущены в оборот раньше, чем К. Ясперс обеспечил им распространение, сегодня им столь свойственное[229]. При этом хочется спросить: не нужно ли было им для подобного широкого распространения утратить что-то из их качественного своеобразия? И что касается понятий ситуации и ангажированности, о которых в «Метафизическом дневнике» говорится исключительно конкретно, что его автор всегда и делал, то следует спросить: а не заместили ли их абстрактными сущностями ситуации в себе и ангажированности в себе, которые, присоединив к небу платоновских идей сущность существования вообще, восстановили тот умопостигаемый мир мертвых сущностей, в котором нежится леность человеческого разума? В центре послания, несомого мыслью Габриэля Марселя, звучит прежде всего героический протест против подобной лени. Каждая из написанных им страниц свидетельствует о сознательной его решимости никогда не заменять мыслимую им реальность одной из тех ее абстрактных копий (столь благоприятных как раз для серийной фабрикации различных систем), в лоне которых производящее воображение «великих мыслителей» движется с тем большей легкостью, что они сами их сначала породили. Габриэль Марсель не исходит и никогда не будет исходить из понятий ситуации, ангажированности или экзистенции с тем, чтобы диалектически сконструировать их условия или аналитически вывести из них следствия, его мысль есть (и имеются все основания считать, что она такой и останется) всегда открытое исследование бытия, ведомое самим же бытием, участным (engagé) и ситуационным.

Поэтому из всех многочисленных вводящих в такую мысль понятий наиболее подходящим выступает то, которое определяется как «конкретная философия». Все ценное в учении К. Ясперса, а как мне представляется, и сверх того, содержится в этом понятии. Это касается прежде всего того фундаментального положения о зависимости философии, всей и целиком, от одного источника, который она, будучи философией, не может полностью раскрыть. Но это относится также и к другому утверждению, еще более важному, согласно которому философия скорее возникает, не «исходя» из источника, а в нем самом, и в меньшей степени вытекает из него, все более и более удаляясь от него в силу диалектического движения, чем удерживается в нем благодаря беспрестанно возобновляемому усилию и повторному погружению в него всякий раз, как только она начинает чувствовать опасность отхода от него.