Присутствие и бессмертие. Избранные работы

На мой взгляд, непростительную ошибку совершают многие идеологи и даже, странная вещь, некоторые религиозные мыслители прогрессистской ориентации, не видящие того, что, если братство относится к бытию, к самим существам (les êtres), то равенство – лучше было бы сказать, одинаковость или идентичность – касается лишь прав. Именно эта решающая ошибка служит источником эгалитарных иллюзий.

С другой стороны, мне ясно, что братство, рассматриваемое в своей сущности и последней истине, не может быть чем-то другим, чем братством, исток которого восходит к Богу, и что оно сильно искажается повсюду, где Богом пренебрегают, тем более, отрицают. В этом случае оно рискует быть сведенным к со-принадлежанию и, в пределе, к функциональной взаимозависимости, которой, к несчастью, недостает мистического и безупречного качества, связанного со всяким подлинно человеческим отношением.

Но тогда не возразят ли мне, что братство, таким образом понятое, выступает религиозной, а не политической категорией, по крайней мере, категорией метаполитической? Но, делая такое возражение, не хотят ли тем самым политику имплицитно свести к совокупности технических приемов? Однако я не могу считать, что подобное стремление не представляет собой другую, столь же серьезную ошибку, как и выше упомянутую, не менее вредоносную по своим последствиям. Действительно, какой бы ни была техника, предполагаемая политикой, она остается зависимой от утверждения об общем благе, но такое утверждение относится к другому порядку бытия, чем технические оценки, относящиеся всегда лишь к средствам и к степени их пригодности для выполнения частных целей.

Не перестают повторять, впрочем, справедливо, что человечество сегодня охвачено грандиозными переменами, однако не следует эту констатацию доводить до своего рода головокружения. Это слово («головокружение») здесь нужно понимать в его буквальном смысле; оно выражает ситуацию, когда в прямом смысле слова земля уходит из-под ног. Но что такое здесь означает слово «земля», если не сознание скрытого в нашем уделе инварианта, который, несмотря на видимость, остается неизменным в своей фундаментальной структуре.

Отсюда проистекает ответственность философа как часового, которая сейчас как никогда велика, но столь же и не признана. Она состоит в том, чтобы определять и оценивать поразительные изменения, вносимые развитием техники в наши нравы и образ мысли, вплоть до сферы верований, но одновременно столь же неутомимо призывать умы к осознанию того нерушимого, вне которого само это развитие, в конце концов, способно обернуться лишь крахом.

Принятие только что обозначенной мною установки опровергает позицию тех, кто, критикуя глобальным образом и без малейшей попытки разобраться в несомненных недостатках общества, называемого обществом потребления, переходит к его разрушению, не имея при этом ни малейшей идеи о том новом обществе, которым они его хотят заменить. Лучшие из них, я даже скажу, единственные, чьи усилия вообще следует принимать во внимание, без сомнения озабочены тем, чтобы приблизить наш мир к идеалу общества. Как тогда можно опровергать их? Симпатия, которую я не прекращал чувствовать по отношению к такому движению, как «Моральное Перевооружение»[224] (le Rearmement Moral), проистекает из той же самой озабоченности. Впрочем, можно было бы сказать, в том же самом духе рассуждая, что если бы коммунизм, как в то верят многие наивные люди, сводился к этой великой авантюре разума и сердца, то не было бы никакого основания скупиться на симпатию в его адрес. К несчастью, история здесь нас наставляет и, конечно же, философу непозволительно пренебрегать ее уроками. То нерушимое, о котором я сказал, это не только место онтологического схождения, это также, соответственно, и цельность мысли, принявшей по отношению к себе и к Тому, Кто ее превосходит, обязательство не торговаться там, где истина поставлена под угрозу.

Вот на таком, запоминающемся, призыве, обращенном к уму и отсылающем его к истине, я и хочу закончить это размышление. Запоминающемся потому, что там, где дело идет о Высшем, нельзя довольствоваться громкими фразами, произнося которые, оратор хочет понравиться себе и пленить публику. Запоминающемся потому, что, в данном случае, абсолютное смирение является обязательным. Конечно, смирение не несет с собой никакого заигрывания с лозунгами, которыми во всех странах сопровождается развертывание современности.