Прохождение тундры. История и гендер на Дальнем Востоке России

Этот административный процесс централизации, нацеленный на политическое подчинение корякских оленеводов, подорвал не только их собственные социальные установления и институты, но и экономику. Когда речь заходит об ограничении мобильности коряков и привязке их к определенным ключевым точкам, чаще всего из всех особенностей советской политики упоминается, наверное, коллективизация. Перевод «имущества» коряков, в первую очередь оленьих стад, в разряд «государственной собственности» стал эффективным шагом на пути к тому, чтобы объявить одомашненных животных средством производства и взять под государственный контроль. Но когда о коллективизации говорят сами коряки, они в равной степени подчеркивают насильственные действия государства и амбиции своих северных соседей.

Многие знакомые мне коряки сравнивали начало коллективизации с неприятностями, которых они натерпелись от соседей-чукчей. Коллективизацию они считали особенно беспардонной формой воровства. При этом они сравнивали присущие разным культурам стили воровства и мошенничества. Чукчи-оленеводы, отмечали они, всегда совершали набеги на оленьи стада коряков. Днем они приходили в гости, чтобы узнать, сколько оленей содержится в стойбище. Ночью же возвращались и крали столько оленей, сколько считали нужным или могли увести. Но их набеги никогда не были разорительными. Государство, как и северные соседи, забирало оленей, но, в отличие от них, делало это с размахом. Знакомые мне коряки считали коллективизацию оленей воровством и мошенничеством в особо крупных размерах. В то время как управленцы занимались тем, что устанавливали четкие разграничения между «несмешанными» (чисто оленеводческими) и «смешанными» (сочетающими оленеводство и рыболовство) колхозами в регионе [Антропова 1971: 12], сами коряки смотрели, как рушится их мир.

Однако в широкомасштабной картине социалистической истории и прогресса коллективизация была только началом. Большевистские активисты проявили немалое усердие и рвение, чтобы принести в поселки и стойбища коряков свет разума. С революционной точки зрения религия коренных народов и шаманские верования, которые высмеивались как «идолопоклонство» и болтливое шарлатанство [Бауэрман 1934], представляли собой особо злостную форму обмана и эксплуатации. По словам старейшин, небольшие, но до зубов вооруженные революционные отряды двигались от стойбища к стойбищу, разыскивая в ярангах изображения духов, статуэтки сверхъестественных существ и прочие предметы культа. Многие коряки начали прятать свои бубны – зарывать в кучи шкур или закапывать в землю. Некоторые так и остались погребенными, другие используются до сих пор.

Но гораздо более серьезную опасность, чем предполагаемое шарлатанство и суеверия, государство видело в том, что примитивная религия была вредна с политической точки зрения. Практикуя ее обряды, люди только укреплялись в своем консерватизме перед лицом трудностей и перемен [Богораз 1932]. Столкнувшись с административной логикой в чистом виде, глубоко встревоженные коряки начали реагировать панически. Слухи, будто человека могут посадить в тюрьму или убить, если он носит аняпель (традиционный камешек-охранитель), распространились по всему региону. Эти обереги составляли жизненно важный элемент анимистической вселенной коряков [Jochelson 1908: 32–46; Вдовин 1973: 95], назначением которого было поддержание благополучия людей и животных. Они охраняли очаг, средоточие домашней жизни коряков; они поддерживали физическое здоровье человека и укрепляли его дух; они помогали сохранять и восстанавливать равновесие между людьми и природой. Действие аняпелей простиралось до самых основ мироздания. Многие знакомые мне коряки и сегодня носят с собой свои обереги.

Как часто бывает и в других сферах жизни, символическое сжигание шаманизма на костре сопровождается восторженными припевками, например такими:

Больше не надоЗлого обмана!Слушать не будемПопа и шамана!Старая вера,Рассейся как дым!Шире дорогуБорцам молодым![Стебницкий 1931: 58]