Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Гораздо чаще, однако, предметом описания становилось промышленное предприятие как таковое – не конкретное, а обобщенное производство, при этом непременно современное, то есть большое и механизированное. Обстановка характеризовалась всегда одинаково: грохот и скрип, оглушительный шум, зловонные испарения и дым, грязь и пыль, работа без передышки и смерть до срока[305]. Н. Додаев писал: «машины гудели, колеса визжали, / в заводе смешались и грохот, и свист, / и груды железа, и полосы стали» [Додаев 1913: 9]. Похожие описания находим и у Чеченца: «стук и грохот», «свистят пары, гремят станки», однообразный механический ритм превращает человека в автомат: «люди словно автоматы» [Чеченец 1911: 8–9; Пролетарские поэты 1935–1939,2:10–13]. М. Герасимов прямо описывает чувства рабочего: «Я дверью хлопаю скрипучей, / иду к заводу, где опять / в тоске глухой, больной, кипучей / я буду целый день страдать» [Герасимов 1913а][306]. По словам А. Дикого, для большинства рабочих фабрика означала не жизнь, а только мучения и смерть [Дикий 1910: 6]. Фабрика отравляла все вокруг – даже весну: «Весна, а в заводском поселке / клубится дым, угар и чад»[307]. С. Обрадович в стихотворении «Жизнь» использует типичный набор образов: плохо освещенный фабричный цех, «душные стены», у людей «хмурное, угрюмое» настроение «от докучных тяжелых забот», оглушительный шум машин, «несмолкаемый ропот» приводных ремней [Обрадович 1913b]. Иногда в заключительных строках автор выражает надежду на «светлое будущее» – стереотип социалистического вообще и особенно позднейшего советского дискурса, чья риторическая мощь, по крайней мере в сознании рабочих писателей, была направлена против темноты – в прямом и переносном смысле, – окружавшей их дома и на работе. Д. Одинцов так описывал свою жизнь в стихотворении «Вперед»: проведя всю ночь за чтением, он несет «огненные думы» и «крылатые сны» в цех и «в пыли, во тьме и горьком дыме» старается сохранить в душе этот «живительный огонь… под рев гудка и грохот стали» [Одинцов 1914: 166][308]. Многие писатели-рабочие, однако, как будет показано ниже, не видели для себя никакого выхода и возможности преодоления.

Физические свойства фабрик и машин воспринимались как проявление их внутренней моральной природы. Кому-то она казалась холодной и бездушной: из голодной нужды бедняки приносят сыновей в жертву, «крепкими цепками приковывают» к «бездушной машине» современной индустрии, которой нет дела до человека: «Колесо не слышит, не щадит: / хоть умри – проклятое вертится. / Хоть умри – гудит, гудит, гудит!»[309] Металлист Игнат Пастерняк, полуавтобиографический персонаж романа А. Бибика «К широкой дороге», посвященного жизни пролетариата, также улавливал в бездушном заводском гуле безразличие и даже презрение: «В бездушном грохоте завода Игнат видел внешнее равнодушие и даже дерзкое безверие. То, что есть в нем, казалось ему чем-то странным, ненужным, и он ждал, когда оно умрет». По мнению Бибика, фабрика окутана атмосферой обреченности: «А мастерская гремела, как огромный котел, наполненный тысячей звуков, сливавшихся в непрерывный вой – не торжествующий уже, а тоскливый и безнадежный» [Бибик 1914: 30].

Гораздо чаще, однако, авторы-рабочие испытывали более сложные чувства: им казалось, что фабрика отнюдь не бездушна, а наделена живой душой, только злобной, и даже одержима безумием. Свой роман в 1912 году Бибик начал с пугающего образа одушевленной фабрики, которая при виде нового рабочего скалится и рычит:

Игнат взялся за ручку двери и переступил высокий порог.

И в тот же миг на него хлынула волна грохота и дикого воя.

– Вот он! Вот он, Игнат с Новоселовки, – верещали, хлопали и как сумасшедшие хохотали ремни под потолком.

– А-а-урр… А-а-урр… – гудело и рычало где-то октавой чудовище.

– Тррах-тах-та-а… Тррах-тах-та-а…

– Вззз! – высокой фистулой сверлило воздух [Бибик 1914:33].

Со временем, как и многие реальные рабочие [Zelnik 1986: 7,65], Игнат проникся обаянием фабричной силы и мощи («пляшут души станков и машин ремней и колес») и стал гордиться тем, что овладел навыком управления этими машинами. Но даже после того, как он «поварился в заводском котле», завод и машины по-прежнему навевали на него, по собственному признанию, тоску и безнадежность. Столь амбивалентное отношение к духу современной машинно-индустриальной цивилизации проступает и в том, как Бибик описывает мысли и чувства рабочих, когда они во время забастовки глядят на выключенные заводские механизмы: