Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Словно в громадном теле грохочущего чудовища были глубокие раны, парализовавшие чугунные члены. Эти молчаливые станки вызывали какой-то непонятный страх. Их заметно сторонились или, походя, посматривали так, как будто там были покойники [Бибик 1914: 16, 30, 33, 89].

Похоже, но более определенно Михаил Артамонов, заводской рабочий из Иваново-Вознесенска, описывал радость, которую в первый момент испытали бастующие рабочие, когда остановили завод, – не столько от воодушевления, вызванного классовой солидарностью и идеей вооруженного восстания против хозяина, сколько от удивления, вызванного тем, что не знающее отдыха, шумное производство вдруг замолчало. Именно затихшие машины больше, чем что-либо другое, внушают бастующим рабочим уверенность в своих силах, ощущение власти и спокойствие [Артамонов 1914а: 93][310].

Рабочие писатели часто воспринимали дух фабрик и машин не просто как потенциально опасный, но как агрессивный, враждебный, зловещий. Их живая сила в этом случае воплощалась в некоего монстра. Так, фабрика превращалась в «вампира», сосущего кровь из рабочих. Производственные звуки становились «адским злобным хохотом». Фабричные трубы, казалось, «насмешливо глядят» на согбенные плечи рабочих. Говорилось, что машины из рабочих «высасывают жизни сок», «кровью жадно обливаются». Приводные ремни издают «злобный шепот», а «проклятая сирена» напоминает крик «голодного чудовища» [Чеченец 1907: 3; Поморский 1913: 4; Додаев 1914: 2; Герасимов 1913; Александровский 1913с: 12; Обрадович 1913b]. Михаил Герасимов в часто печатавшемся стихотворении «Весна» писал: «И как затравленные волки / машины воют и рычат» [Герасимов 1914b]. Поэты-рабочие часто изображали фабрику и машину в виде рычащих «чудовищ», пожирающих рабочих, а заводская обстановка, где все «воет, лязгает, гремит, стучит, жужжит», уподоблялась преисподней с черным дымом и смертью [Аксен-Ачкасов 1917а; Полянский 1918а: 4–6].

Даже такие апологеты новой фабрично-машинной эстетики, как Андрей Дикий и Алексей Гастев, признавали, что в индустриальной цивилизации модерна скрыты темные силы. Дикий называл машины «чудовищами злобными», а фабрику – зверем, который «скрипит зубами» [Дикий 1911: 4; Дикий 1914b: 78–79]. Гастев, особенно в ранних описаниях фабричного труда, испытывал страх перед фабрикой, даже восхищаясь ей. В 1912 году, рассказывая о своей работе на современных фабриках во Франции, куда он бежал из политической ссылки, Гастев писал, что рабочие подчинены и загипнотизированы фабрикой, превращены в стадо автоматов. Восхищаясь разумной организацией, чистотой помещений, новой техникой на больших французских заводах (светлой, так называемой аполлонической стороной модерности), Гастев соглашался с тем, что темное, дьявольское начало все же присутствует в современной индустриальной жизни: «Сразу при входе на завод среди этих бездушных машин и прикованных к ним людей – вырастает черный Мефистофель с его циничным смехом и грохотом» [Зорин 1912: 8; Зорин 1910а: 146]. Эта атмосфера настолько угнетала, что мученики этого индустриального ада утратили дар речи: не слышно ни криков боли, ни просьб о справедливости – только «сила, жестокость, смерть».

Нужно полагать, «сознательные» рабочие отдавали себе отчет в том, что, согласно теории, все их мучения являются следствием конкретных общественных отношений и определенной стадии развития общества. Некоторые прямо писали об этом подобно Гастеву, который ставил все беды в вину капиталу – «жестокому тирану веку, бездушному, как сталь, беспощадному, как смерть, всегда злому, как демон, всегда голодному – кровожадному капиталу» [Зорин 1910а: 144]. Однако в интеллектуальном и эмоциональном плане рабочим писателям, судя по многочисленным описаниям промышленных условий, была ближе другая точка зрения: они видели корень зла в современной жизни, которая отравлена жадностью и злобой. Естественно было бы ожидать такой точки зрения от крестьян, которые недавно перебрались в город, или от рабочих, которые придерживались народнической идеологии. Однако все обстоит как раз наоборот: ярче всего антагонизм по отношению к фабрикам и машинам проявлялся у тех рабочих писателей, которые имели за плечами большой опыт проживания в городе и часто придерживались марксистской идеологии. На их восприятие влияла, конечно, идеологическая враждебность к капиталистическому обществу. Но очевидно, что более всего их беспокоил исходивший от фабрик и машин дух, который они оценивали эстетически и этически.