Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Наибольшую известность получило ранее упомянутое стихотворение Гастева «Мы растем из железа», написанное в 1914 году, когда он работал на металлургическом заводе «Сименс-Хальске» в Санкт-Петербурге. В нем Гастев воображает, что в его «жилы льется новая железная кровь», у него «вырастают стальные плечи и безмерно сильные руки», его «ноги еще на земле, но голова выше здания», и он превращается в металлического гиганта-сверхчеловека, большевика-биоробота, ведущего человеческие массы вперед [Дозоров 1917: 4][301]. До 1918 года ни один другой автор до такой степени не романтизировал заводы, машины и металл. Фактически очень немногие находили положительные слова для индустриальной реальности. А если находили, то сопровождали их оговорками и сомнениями.

Современный ад

Как правило, индустриальная модерность вызывала у рабочих писателей чувство глубокой, но неоднозначной тревоги. Отчасти она была социальной и исторической: недовольство конкретными общественными условиями капитализма и надежда, что социальные преобразования или революция устранят это зло. Но помимо этого, враждебность рабочих по отношению к фабрикам и вообще к индустриальному производству имела сущностную моральную подоплеку. Капитализм при этом отходил на задний план, а на передний план выдвигались более материальные аспекты. В центре внимания оказывалась грубая физическая реальность: механизмы, дымовые трубы, заводские здания, грязь, – ибо эти приметы были связаны не с общественными отношениями, а с постоянными и неотъемлемыми сторонами индустриального быта. По мнению рабочих, источник фабрично-заводских зол не столько капиталистические общественные отношения, сколько современная механизация.

Ад – тот образ, в котором по определению сочетаются физические и нравственные страдания, и он чаще всего использовался в качестве метафоры для обозначения заводов и других промышленных предприятий. Чеченец – поэт-металлист и член профсоюза, хоть и провозглашал фабрику символом надежды на будущее, описывал реальное производство как место, где раздается «адский гром» и «все кругом / ходит, движется, вертится, / будто хочет провалиться, / как Содом» [Чеченец 1907а: 3]. Многие рабочие писатели сравнивали обстановку на фабриках и заводах с адом прежде всего из-за «адского грома» машин и механизмов, а также из-за дыма и паров[302]. С. Обрадович описывал «визг, шипенье приводных ремней, адский грохот, / и машин, и станков несмолкаемый рокот» [Обрадович 1912b]. Н. Афанасьев уточнял: «мы ж в угаре и чаду / точно демоны в аду» [Афанасьев 1915:10]. Рабочие писатели часто обращались к теме чудовищных условий на производстве, пусть не всегда прибегая к столь ярким сравнениям. Иногда они критиковали конкретные предприятия, особенно в профсоюзной прессе. В статье, опубликованной в органе профсоюза металлистов в 1913 году, речь шла об угольных шахтах, об изнурительном труде, об орущих надсмотрщиках: «Темнота, удушливый воздух, смрад. Снизу сочится вода, и кажется, плачет земля над этой картиной» [Буйко 1913: 4–5]. Пекари, по словам Михаила Савина, работают в темных «склепах» [Савин 1906: 18][303]. Женщины-швеи изнемогают от постоянного «стук, стук, стук» швейных машин [Папин 1914: 4]. Темнота, грязь, зловоние – таковы чудовищные условия труда на колбасном заводе[304].