Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Метафорический, крылатый полет человека неизбежно придавал идеям, с которыми он соотносился, будь то избавление, свобода или борьба, мифологизированный характер. Выбирая этот образ, рабочие писатели стирали грань, отделяющую светское понимание борьбы за гражданские и социальные свободы от мистического и трансцендентного видения освобождения. Это следует понимать не как смешение стилей, но как отражение настроений и установок, которые при всей своей неопределенности и неоднозначности тем не менее тяготели к образам, выходившим за пределы повседневного и профанного. Даже Иван Кубиков, печатник, литературный критик и меньшевик, который обычно отличался здравомыслием, в свой публикации, сделанной в газете союза печатников «Печатное дело» в 1912 году[433], счел притягательной фантазию Глеба Успенского, рожденную очевидным психическим заболеванием, которым тот страдал последние годы жизни. Глебу Успенскому чудится, что он может летать, и зрелище того, как он парит над миром, пробудит в угнетателях угрызения совести, в угнетенных – жажду борьбы и приблизит наступления Царства Божьего на земле.

Культ чувства

В центре многих произведений, окрашенных религиозностью, находились эмоции, то есть опять-таки внутренний мир личности. Когда марксист В. Александровский накануне Рождества признавался, что чувствует приближение Бога – «как близко к рожденному Богу», – он имел в виду не состояние воцерковленного христианина, а таинственный духовный восторг – «чутко в душу ко мне постучится, / и не знаю, как это случится», – вызванный сверкающим серебристым снегом, зимними звездами, когда «вся природа дрожит» [Александровский 1913j]. В метафорическом храме правды и любви, который воображал Сергей Ганьшин, алтарь освещался «огоньком чувства» – в данном случае имелись в виду чувства обиды и оскорбления, которые испытывал народ [Ганьшин 1917b]. Не будет преувеличением сказать, что в творчестве рабочих писателей царил культ чувства. Это было частью того значения, которое имела их обеспокоенность страданием и пробуждением личности, особенно личности в модерном мире. Завороженные этими чувствами, порожденными страданием и мечтаниями, которые, по их мнению, имели универсальное значение, они рассматривали сильное чувство как добродетель, а голос чувства – как неоспоримую меру истины. Считалось также, что чувство – признак классовой принадлежности и повод для классовой гордости: сами материальные условия жизни побуждают рабочих воспринимать мир более интенсивно, и своим способом чувствовать они отличаются от прочих людей. А чувства почитались основным критерием в поисках истины [Калинин 1912: 96–97, 106].

Этот неоромантический (и в некоторых случаях увриеристский[434]) культ чувства, естественно, вбирал в себя и сакральное, ибо оно имеет ту же природу. Луначарский и другие марксисты-богостроители полагали, что сила религии заключается в том, что она удовлетворяет глубинные эмоциональные потребности человека: в возвышающем переживании и в этической определенности, которая позволяет думать, что добро познаваемо, зло будет наказано, а смерть – главный страх человека – не всесильна. Рабочие писатели использовали язык сакрального во многом по той же причине: он носитель эмоциональных, моральных и экзистенциальных смыслов. Неоднократно отмечалось, что чувство играет ведущую роль в конституировании сакрального. По мнению Рудольфа Отто, чья книга «Священное» («Das Heilige»), изданная в 1917 году, была в свое время самым популярным трудом по религии, сакральное – производное от эмоционального опыта, страха и трепета перед mysterium tremendum – «непостижимой тайной». Другие историки религии аналогичным образом подчеркивали важную роль эмоций в формировании сакрального. Признано, что религия использует символы, чтобы вызывать переживания, связанные с трансцендентным измерением жизни, – улавливать смысл в хаосе существования, именовать добро, предвосхищать его победу, придавать форму сильным чувствам, трепету перед тайной, переживанию возвышенного. Эмоциональная подоплека при этом является необходимым условием: без игры чувств, без страстей, ностальгии и воображения нет сакрального, а значит, нет и религии [Geertz 1973b: 89-103; Eliade 1959; Элиаде 1996: 79, 105].