РАСколдованная мама. Как складывается жизнь ребенка после того, как диагноз РАС снят

Он стал звонить ей каждые полчаса. В конце концов Настина мама или бабушка уговорили девочку выслушать его.

Сережа был настойчив. Сначала убеждал ее, что ни в чем не виноват. Настя бросала трубку.

Наконец, он признался, что виноват, и стал убеждать ее продолжать дружить.

Сережина настойчивость впечатляла. Я не вмешивалась, не пыталась разговаривать с Настей или ее родственниками. Понимала, что сын сделал ей больно и должен сам разрешить конфликт, пережить эту бурю чувств, переоценить свое поведение.

Я старалась говорить с Сережей нейтрально, объясняя, что он принес девочке страдание. Обошлась без обвинительных интонаций, просто объясняла случившееся.

В конце концов они с Настей помирились. Когда наша семья сменила место жительства, какое-то время они продолжали общаться, приходили друг к другу на дни рождения. Потом отношения сошли на нет.

Я очень благодарна Насте за то, что она была рядом с сыном в тяжелое для него время. Была ему настоящим другом, человеком, который помогал оставаться на плаву, не сгинуть в темной пучине злобы и равнодушия людей, окружавших его несколько лет.

Возможно, это был тот самый опыт «детской любви»[19], без которого ребенку трудно строить взрослые, зрелые отношения в будущем.

Глава 21 <strong>Обострение конфликтов. Чего я не знала</strong>

Несмотря на небольшой круг друзей, ситуация в классе для Сережи оставалась напряженной. Ему приходилось жить во враждебном окружении. Травля то затихала, то возобновлялась. Это стало сказываться на общей обстановке в классе. Хотя открыто об этом никто не говорил.

Сначала из класса ушел мальчик Самир. Это его мама на самом первом собрании высказывала тревогу и озабоченность, практически предсказав дальнейший сценарий развития событий. После первой четверти Самир не пришел на занятия. Открытого выступления родителей не было.

Думаю, мама испугалась, что он либо сам подвергнется травле (мальчик был другой национальности), либо не сможет противостоять соблазну присоединиться к агрессивному большинству.

При явном неблагополучии эмоционально-нравственной атмосферы (истории о буллинге я слышала и от родителей, чьи дети учились в более старших классах) школа продолжала занимать первые места во всевозможных соревнованиях и олимпиадах.

Директор неоднократно баллотировалась на пост депутата нашего района. Родителей заставляли в принудительном порядке голосовать на этих муниципальных выборах.

Выборы проходили во время летних каникул. Зная, что я безотказно откликаюсь на все просьбы и участвую во всех мероприятиях, Палкина позвонила мне и попросила быть «непременно».

На указанное время у меня был запланирован визит в парикмахерскую. Несмотря на это, я, как старательная ученица, бегом прибежала в здание, где проводилось голосование, и отдала свой голос директору школы.

Я была почти так же наивна, как мой ребенок. Верила в громкие заявления и обещания директрисы о том, что «школа выйдет на новый этап…», что «создаются условия для максимальной реализации каждого ученика…».

Как выяснилось впоследствии, мое активное участие в формировании «электорального большинства» никак не защитило сына от неприятностей. Школа, как спрут, пользовалась услугами родителей, не давая взамен ни заботы, ни защиты, ни особого внимания ребенку.

Я продолжала ходить к Палкиной. Та меня формально выслушивала, кивая головой. Она уже ничего не обещала. Наши беседы по-прежнему заканчивались разговорами о том, что «дети стали жестокими», «Сережа бывает смешным и нелепым» и она «ничего не может сделать».

Я стала уговаривать Сережу сменить класс. Он категорически отказывался. На мои осторожные предложения перейти в другую школу отвечал «нет». Говорил, что боится потерять Андрея, что больше такого друга у него не будет.

Как я уже говорила, было очевидно, что смена класса в этой же школе ситуации не изменит. Все ученики параллели во время перемен бегали и играли вместе и видели происходящее. Возможно, в других классах и были неравнодушные дети, но у Сережи уже сформировалась репутация «слабого», «изгоя», «дурака». Все это я поняла позже, соединяя отдельные кусочки пазла, но смутные подозрения у меня уже были.

О том, что ребенка обижают, что его превратили в козла отпущения, объект ежедневной травли, мне никто не говорил, не рассказывал о происходящем в классе, не советовал сменить коллектив.

Напомню, родителей не пускали в здание школы. Сама видеть происходящее я не могла, узнавала обо всем только со слов Сережи, да и то не всегда. Часто он не мог внятно рассказать о том, что происходит.

Равнодушие и черствость так глубоко въелись в души педагогов и детей, что никого не смущала ситуация, когда слабого пинали, унижали, гнобили у всех на глазах.

Никого это не задевало.

На самом деле все было еще страшнее, чем я себе представляла.

Спустя несколько лет (когда Сережа учился в колледже) у нас состоялся откровенный разговор.

Поводом явилась статья, опубликованная в годовщину трагического события в Крыму. Тогда подросток, ученик колледжа, пришел с ружьем и расстрелял своих однокурсников и учителя[20].