Расширение прав и возможностей женщин в России

Я критично смотрела на ситуацию, и моего внутреннего антрополога тревожили такие результаты. С одной стороны, меня искренне беспокоила проблема сексуального и домашнего насилия, и я считала работу кризисных центров чрезвычайно важной, а с другой – меня пугал и культурный империализм кампаний, развернутых в России, их слепота к местному знанию и особенностям [Hemment 2004a]. Реакция Ирины свидетельствует о том, что женщины-активистки часто чувствовали, что их не слышат. Как и в случае с другими инициативами по демократизации, кампании против гендерного насилия проходили в атмосфере триумфа либерализма, когда постсоветская Россия представлялась чистым листом, а проекты рассматривались как процесс перевоспитания [Wedel 1998]. Иринины слова свидетельствуют о том, какую горечь испытывают постсоветские граждане, которых считают «менее развитыми». Там, где «гендер», – маркер развития, несоответствие международным стандартам является признаком гендерного примитивизма. Более того, я начала замечать, какие тревожные дискурсивные последствия имеет формирование информационного фона о насилии в отношении женщин. В результате вне фокуса внимания оказывались не только местные особенности происходящих событий, но и другие вопросы социальной справедливости. Материальные факторы угнетения женщин оставались в тени. Во время конференций и семинаров я заметила, что, когда российские активисты пытаются расширить понятие «насилия», включить в него другие вопросы, например, экономическое насилие или насилие со стороны организационных структур, представители спонсоров решительно отказываются эти темы обсуждать. Так, многие североамериканские и западноевропейские феминистки отвергли рассмотрение экономических факторов (например, кризис жизненного пространства, безработица) либо как пережитки коммунизма, либо как рационализацию насилия, совершаемого мужчинами. Эти идеи могли бы дополнить кампании, но этого не произошло. Сотрудники североамериканских и западноевропейских фондов явно выступали за права женщин; однако общие принципы и всепроникающая атмосфера триумфа либерализма (согласно которому дискредитировалось все советское) не позволяла им прислушаться к местным реалиям жизни женщин. В рамках кампаний невозможно было указать на экономические проблемы и структурное насилие. Таким образом, я видела, что кампании способствовали процессу неолиберальной реструктуризации, который я описала в предыдущих главах.

Информационный фон, используемый международными кампаниями, имеет идеологические последствия. Скрывается структурно-эндемический характер насилия в отношении женщин в либерально-демократических капиталистических режимах. Дело не в том, что либерально-демократическое «гражданское» общество не склонно к насилию, а в том, что система разрешает существование (и при случае способствует появлению) услуг, которые заняты устранением жестокости. Превращение «гендера» и насилия в маркер уровня развития скрывает тот факт, что и консультанты кризисных центров, и их клиентки очень хорошо знают, что все формы насилия, включая гендерное насилие, усиливаются в результате структурной перестройки того самого либерального проекта, который должен был вывести Россию на уровень цивилизованного мира.