Расширение прав и возможностей женщин в России

С распадом СССР, после введения и обсуждения международных норм и стандартов, межличностное насилие стали объяснять с помощью новых дискурсов и на новых основаниях. Решающая роль в формировании общественного мнения принадлежит маленьким группам феминистски настроенных активисток. Об этом я писала в главе 3. Некоторым активисткам в этот период крайне не нравились изменения дискурса, и они осуждали подобное ви́дение женщин, считая его женоненавистническим [Posadskaia 1994; Voronina 1993; Zabelina 1996]. Опираясь на западные феминистские труды, российские ученые-феминистки дали свое объяснение росту числа изнасилований и случаев домашнего насилия и ввели в оборот парадигму насилия в отношении женщин [Khodyreva 1996; Zabelina 1996]. Они рассматривали случаи изнасилования и домашнего насилия не как сексуальные акты, а как выражение мужского желания власти и стремления доминировать. Выходом виделось обучение, учитывающее гендерную проблематику, которые изменило бы то, что аналитики называли мифами и стереотипами о женской пассивности и мужской похотливости, являвшимися основой насилия. В начале 90-х годов активистки из Москвы и Санкт-Петербурга открыли первые в России женские кризисные центры. Это случилось, когда зарубежные феминистки показали своим российским коллегам, что это в принципе возможно. Первый Центр борьбы против домашнего насилия, «Ассоциация Нет НАсилию», или «АННА», был основан в Москве в 1993 году. В интервью Марина Писклакова, директор Центра, объясняла, что она узнала о проблеме домашнего насилия благодаря работе журналисткой в советском женском журнале «Работница». Но пока коллега из Московского центра гендерных исследований не познакомила ее с западной феминистской литературой по этому вопросу, она не считала домашнее насилие проблемой большой социальной значимости. Позже, посетив Швецию, она побывала в кризисном центре [Richter 2000: 18][102]. Переключившись на эту «новую» проблему и поняв ее важность для общества, Писклакова с коллегами начали проводить исследования и заниматься информационной поддержкой. В первый раз о проблеме гендерного насилия было открыто заявлено в публичном пространстве [Писклакова, Синельников 2000][103]. Четвертая Всемирная конференция ООН по положению женщин в Пекине 1995 года свидетельствовала об активизации работы в этом направлении[104]. Российские активистки посетили форум НПО и вернулись в Россию, вдохновленные пекинской платформой действий, где насилию в отношении женщин уделялось большое внимание. Конечно же, прежние взгляды еще доминировали, но и новые подходы становились все популярнее.

В 1995–1998 годах, когда я вела мое исследование, меня потрясло, насколько идея кризисного центра витала в воздухе. Подобно понятиям гражданского общества и третьего сектора, эта концепция была популярна среди провинциальных женских ассоциаций и групп. Я встречала много женщин (они не посещали тренинги и не были знакомы с международной моделью), имевших намерение создать такое учреждение. Они описывали свою работу (не связанную с сексуальным или домашним насилием) как «что-то вроде кризисного центра». В дальнейшем словосочетание «кризисный центр» вошло в лексикон представителей органов власти и работников социальных учреждений. Под давлением описанных мной тенденций мировой политики после холодной войны российское правительство теперь имело обязательства подумать о защите женщин. Местным чиновникам было поручено принять меры по решению женских проблем, включая недавно поставленную проблему домашнего насилия[105]. Официальная поддержка кризисного центра в Твери, хотя бы на словах, была. Валентина начала это понимать.