Расширение прав и возможностей женщин в России

По мере того как я изучала уместность навыков и технологий, предлагаемых в ходе кампаний, я все больше понимала, что последствия их вселяют тревогу. В контексте сильных экономических потрясений методы недирективного активного слушания в кризисных центрах служили для того, чтобы люди отучались использовать структурные факторы и начинали брать на себя ответственность. Это уменьшало вероятность возникновения политического протеста против экономической политики. Эти стратегии можно считать образцовыми «технологиями принятия гражданской позиции»; их функция та же – принудительная, дисциплинарная, – что и в модели третьего сектора, которую я рассматривала в главе 2 [Cruikshank 1999; Hyatt 2001a]. Техники недирективного активного слушания требуют, чтобы человек, позвонивший по телефону доверия, сам находил решение проблемы. Кризисные центры предоставляют информацию и консультации (по юридическим вопросам и социальным услугам), но стремятся «расширить возможности» клиентов, помогая им участвовать в защите своих прав и принимать собственные решения. В России та же самая формула приобретает новые оттенки, наиболее явным из которых является постсоветский проект перевоспитания. В то время как большинство центров предлагает бесплатные юридические консультации, их основной посыл часто состоит в том, чего не следует ожидать от государства. Директор одного центра сказала мне: «Первый вопрос, который они мне всегда задают, – что сделает для меня (для женщины, которая пережила рукоприкладство) государство, если я разведусь? Я объясняю, что у них мало реальных шансов получить помощь». В группах поддержки переживших насилие эта активистка работала над тем, чтобы информировать женщин об этих материальных и политических проблемах, чтобы они осознали, что государство не собирается им помогать и что единственный путь вперед – помочь себе самим. «Некоторые женщины говорят, что не думают, что им нужно работать или помогать самим себе, это мужская обязанность. Я работаю с ними над этими иллюзиями». Подобно кампании «гражданского общества», информационный проект «насилие в отношении женщин» преуспел в кругах, занимающихся вопросами развития, благодаря своему всеобъемлющему характеру. Проблема заключалась в том, что проект снова лишился своего исходного предназначения – в данном случае в кампаниях за социальную справедливость забыли о корнях проекта.

В процессе проведения этнографического исследования я поняла опасность этих сложных и противоречивых результатов кампании. После собраний и конференций меня одолевали мысли, и я ломала над ними голову. Но какой же прок от всей этой критики? Я понимала, почему активисты бросились участвовать в кампаниях. Каковы бы ни были их опасения, они не могли позволить себе роскошь отстраненности. Продолжая исследование и становясь более чуткой к тому, что происходило вокруг меня, я стала смотреть на мир иначе. Во-первых, упорство в рассуждениях о кризисных центрах было не просто результатом продавливания проектов фондами сверху вниз. Концепция кризисного центра получала поддержку на местах. Только причины этого отличались от тех, которые предполагались международными кампаниями. Здесь ключевым словом было не насилие, а кризис[106]. В 90-е годы все российское общество воспринималось как находящееся в кризисе – и на то были веские причины. Кроме ощущения социального и экономического упадка российский кризис также воспринимался как психическое состояние. В моих полевых заметках, сделанных во время конференций и семинаров по кризисным центрам, отмечено, что докладчики – нередко это были врачи или социальные работники – часто использовали термин «кризис» и говорили о «невротизации» общества[107].