Рассказы о жизни. Книга первая

В мое отсутствие Яков Моргенштейн основательно поработал с надежными людьми из персонала больницы и даже устроил пробное угощение солдат продуктами и водкой. Это не вызвало у охраны никаких подозрений, и нам оставалось лишь в нужный момент устроить еще одно угощение, но уже со снотворным. Сделать это нужно было в ночное время, до смены караула, при минимальном числе свидетелей.

В условленный день и час мы начали свою операцию. Яков Моргенштейн через своих помощников и помощниц в больнице угостил солдат. Их быстро свалило снотворное. Я в назначенном месте встретил подводу и кучера. Чтобы не вызвать подозрений солдат, свободных от караула, мы оставили лошадей примерно в километре от здания. Во втором часу ночи я тайком пробрался в больницу. Здесь стояла тишина: больничная прислуга частично была заблаговременно удалена, кое-кто притворился спящим, а те, кто принимал участие в спаивании солдат и не знал о примеси снотворного, валялся вповалку вместе с охраной.

Наш человек показал нужную мне палату, я быстро юркнул в нее. Кузнецов-Зубарев, сидевший на койке, как-то вяло и безразлично поднялся навстречу мне. До этого он торопил нас записками, и мне показалась странной эта вялость нашего товарища в самый решающий момент. Я спросил, готов ли он.

— А что солдаты? — поинтересовался Кузнецов-Зубарев. — Они приняли снотворное, не погибнут ли они?

Я не стал отвечать на эти пустые вопросы и попросил его быстрее одеваться и скорее уходить, потому что предстояла смена караула, а нам еще надо было дойти до лошадей.

Кузнецов как-то мутно посмотрел на меня и стал подробно говорить о своих болях — у него кружилась голова, ныла ампутированная правая рука. Потом он стал расспрашивать, куда его повезут, высказывать сомнения в благоприятном исходе побега. Когда я еще раз напомнил ему, что время не ждет и нам надо как можно быстрее идти к лошадям, он еще более скис и расслабился. Сев на кровать, он тихо сказал:

— Нет, нет, я не сумею дойти.

Никакие мои убеждения не помогали. Видимо, Кузнецовым-Зубаревым овладело непреодолимое отчаяние.

— Приближается смена караула. Решайтесь, — заявил я ему строго, — промедление грозит гибелью вам и мне, а также и другим товарищам, которые участвуют в этом деле. А если вы отказываетесь идти со мной, то напишите об этом записку, чтобы наши товарищи могли убедиться, что вы сами избираете этот путь.

После этих слов он еще более ослаб и чуть слышно прошептал:

— Давайте я напишу, — видно, пришел мой конец. И уходите побыстрее, не рискуйте товарищами.

Так безрезультатно окончилась наша попытка спасти товарища. Чем объяснить поступок Кузнецова-Зубарева? Ведь это был подлинный революционер, самоотверженно руководивший восставшими горловцами!

Как мне стало известно позднее, через какое-то время он стряхнул с себя оцепенение и совершил побег из тюрьмы. Однако вскоре был снова схвачен и в 1909 году вместе с другими активными участниками и руководителями горловского восстания, был повешен в Екатеринославской тюрьме.

Царские власти посадили на скамью подсудимых 132 участника горловского вооруженного восстания, 44 приговорили к смертной казни. На предварительном следствии и во время судебного разбирательства подсудимые вели себя мужественно. Власти стали обрабатывать их поодиночке, уговаривая просить у царя помилования и уверяя, что эта просьба будет удовлетворена. Кое-кто поддался этим уговорам. Видимо, для того чтобы поощрить малодушие и отступничество, заявления о помиловании были удовлетворены. По окончательному приговору от 30 июля 1909 года смертная казнь была утверждена восьми осужденным, а остальным, ранее приговоренным к смертной казни, она была заменена бессрочной и срочной (15—20 лет) каторгой[81].

В числе казненных был и Григорий Федорович Ткаченко-Петренко — мужественный революционер, один из основателей луганской социал-демократической организации. Он стойко принял приговор, не унизил достоинства революционера просьбой о помиловании, сурово осудил смалодушничавших товарищей.

В своем предсмертном письме к брату он писал: