Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

Гомон военного стана постепенно затихал, уступал место звукам ночи. Всё громче слышались перекрикивания ночных птиц, пугающие уханья сов, стрекот сверчков и многоголосое пение лягушек. Крики людей оборвали юную песнь ночи. У одного из костров татарского стана разгоралась ссора. Появление воеводы предотвратило кровопролитие. Утихомирив татар, Хворостинин и Дороня направились дальше.

— Ишь, добычу не поделили, чертяки. Урезонить бы их, Дмитрий Иванович. Непотребство ведь творят, в городах православный люд грабят, насильничают, убивают, и не только татары...

— Урезонить? Татары союзники наши, с ними против ворога стоим. Без их конницы нам бы тяжко пришлось, а за помощь им обещана добыча, как и вам, казакам, кои тоже чужим добром не брезгуют. Это война, и тут слёзничать не след... Татары и казаки у Польши с Литвой тоже имеются, воюют, не зная жалости, впрочем, как и остальные. Где война, там и беда.

Дороня молчал: да и что скажешь, прав князь. Ведь и сам в Сарайчике Караману подобное рек.

А Хворостинин продолжал, разбередил казак душу, что с каждым годом всё больше черствела от войны и крови:

— Поляки, литовцы, а в особенности ливонцы твердят, что московиты — зверям подобны, многие жестокости творят на их землях. Бывает и такое. Только забыли они, как предки их, рыцари орденские, первыми покусились на нашу землю, предали её огню и мечу. Запамятовали об убийстве стариков и сожжении детей малых! А ныне что?! Поляки и воины угорские, взяв Великие Луки, резали горожан нещадно, и старых, и малых. О воинах не говорю: шведы в крепостях, кои сопротивление оказывают, пленных не берут. В Соколе девицы, которые наёмников-желнырей сопровождают, внутренности у наших ратников убиенных вырезали для зелья. А ты жалеть удумал...

В трёх вершках от обнажённой головы князя серой тенью промчалась летучая мышь. Хворостинин пригнулся:

— Ишь, разыгрались нетопыри, знать, к ведру.

— Не иначе, хотела волосок сорвать, — предположил Дороня.

— Зачем это?

— Поверье есть, если нетопырь на заре или в ночи волосок с человека сорвёт, то ждут его многие перемены.

— Нам ли, ратоборцам, переменства в жизни бояться. А тебе отвечу ещё — воину жалость неведома. Войне — ей всё одно, какого ты возраста и веры. Посмотри вокруг, и латиняне, и магометане друг друга не щадят. Да и у нас на Руси разве прежде на единоверцев руки не поднимали?

— Поднимали, — признал Дороня. — И поныне поднимают, и не только на единоверцев, но и на саму церковь. Она у нас милосердна, ударили по одной щеке, подставь другую. Боюсь, как бы вера, не способная защититься, не обрекла себя на погибель. Сегодня неуважение позволит властитель, завтра простолюдин, а после чужой. Рухнет устой-обычай, кончится порядок, старикам почтения не будет, дальше дойдёт до того, что у нас скоморохи в храмах плясать начнут. Царь только этого себе не позволяет...

Хворостинин остановился, уперев кулаки в бока, сурово спросил:

— Запамятовал, кому служишь?!

Дороня потупился:

— Нет, князь, помню.

— То-то. Государь денно и нощно молитвы творит, за грехи прощения просит и для державы благоденствия. Ворох трудов маетных лёг на его рамена. А уж как и чему быть, всё от него, от Господа, он нам защитник. — Хворостинин ткнул указующим перстом в небо.

Дороня не смолчал, посмотрел исподлобья, буркнул:

— На Бога надейся, а сам не плошай.

— Ты и в прежние лета непокорством отличался, а ныне у вольницы дерзости поднабрался, оттого речи твои крамольные и думы. Наша забота — супостата одолеть, а о жалости и толковать не стоит.

Дороня попытался возразить:

— А как...

— Довольно словоблудия. — Хворостинин досадливо отмахнулся, широко зашагал к реке...

Может, и довольно, да только засел разговор с князем в Дорониной голове. Лежал казак, думал:

«Озлился князь, жесток стал, а ведь и во мне жалости преизлиху убыло. Меняет нас жизнь, ох, меняет».

Прибавилась к думам и речь Карамана. Когда Дороня вернулся от Ермака, татарин сидел у костра, наблюдал, как красные угли потрескивают, швыряют в чёрное небо искры, и тихо пел. Заунывная песня витала вокруг костра, терзала душу. Дороне стало не по себе. Казак передёрнул плечами, словно от холода, сел напротив:

— Ты чего волком воешь?

— Тебя ждал. Сказать хочу.

— Хочешь, молви. Доброе слово и кошке приятно.

— Не доброе. Виниться хочу. — Караман тяжело вздохнул: — Ты не знаешь, я на Русь ходил.

— Ха, вот удивил. Как не знаю, если меня в Москве навещал. Мне ли не ведомо, что ты лошадями ногайскими торг вёл.

— С Девлет-Гиреем ходил, в тьме Теребердей-мурзы... Нас били, бежал.

— Так ты у Молодей бился?!

— Бился. Родня Акгюль и мой враг Фархад меня трус называл, я пошёл, чтобы семья плох не был.

Молчанье получилось тягостным. Караман встал, пошёл к реке. Пересидев сотоварища, Дороня направился следом. Караман стоял на коленях у самой воды. Молился ли татарин или предался невесёлым мыслям, Дороня не ведал, но товарищу решил не мешать, сел в стороне, стал смотреть на звёзды. Когда Караман поднялся, Дороня произнёс: