Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

В поселении, где в десяти саманных домиках и землянках обитали три десятка казаков, в большинстве старики и калеки, коим и на Русь податься нельзя, и в походы ходить тяжко, проживало пять женщин. Три из них — семейные, две переходили от одного казака к другому. Заводить жён у казаков было не принято: немногие решались на семейную жизнь. Оттого и тянулись женщины друг к другу, поддерживали. Сдружились и дети. Особенно ровесники — Дания, дочка Карамана, и Митька. Митька, по своему малолетству, стал называть Данию — Дунею, так и закрепилось за ней, с его лёгкой руки, — это имя — Дуня. Мальчишки её в обиду не давали, а уж если обижали их, вступался Аникей. Сын Прохора удался в отца, рос не по дням, по часам. К своим шестнадцати годам Аникей вырос в рослого, могучего и сноровистого парня, с коим опасались мериться силой даже взрослые казаки. Познал он и воинское искусство. Дороня, не жалея на то времени, обучал приёмного сына, Муратку и собственного Дмитрия. Знал, учить надо сызмальства, без этих навыков в степи, да и на войне, не выжить. К ней-то — войне — он и готовился. Недолгой оказалась радость Ульяны, провожала в слезах, укоряла:

— Думала, на Яике неразлучны будем, а ты опять за саблю.

Дороня отвечал:

— На то и казак, чтоб боялся враг. Ты лучше о себе и о детях позаботься. Помнишь, что делать и куда бежать, если ногайцы нагрянут?

— Помню. — Напоследок огорошила: — Опять рожать без тебя.

Впору остаться, но слово дадено. Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Ульяну успокоил:

— Надо хозяйство подымать, а царём жалованье обещано.

Уехал не один, набрал на Яике и Волге пять десятков охотников, среди которых оказался и Наум Губарь, знакомец по Сарайчику, да ещё Караман навязался — пойду с тобой, и всё тут. Пришлось оставить на два хозяйства одного Аникейку. Вот теперь едет обочь неугомонный татарин, напевает себе под нос что-то тягучее. Небось тоже Яик вспоминает. Поначалу ему пришлось нелегко среди чужих. С казаками жить не стал, опасался за Акгюль. Число жителей в поселении время от времени менялось, и, кроме постоянных обитателей, нередко появлялись гулевые атаманы. То один, то другой приводили к куреням свои ватаги, и мало ли кому из казаков могло прийти в буйную голову покуситься на честь жены, тогда быть беде. Юрту поставил в трёх сотнях шагов от казачьих жилищ. Так и жил почти год, пока не наведался давний Караманов ненавистник Фархад. Его выкупили родственники, обменяли в поселении на коней. При освобождении Фархад увидел Акгюль. Успел неугомонный крикнуть перед отъездом, что она недостойна жить с отступником и предателем, пообещал вернуться и отобрать её у Карамана. Дороня посоветовал Караману держать неподалёку от юрты стожок сена, чтобы в случае необходимости огнём или дымом позвать помощь. Караман стожок поставил, но в то, что Фархад вернётся, не верил. Фархад вернулся с двумя десятками воинов. Лунной летней ночью они подобрались к юрте. Распрощался бы Караман с женой и со своей жизнью, если бы не степной охотничий пёс породы тазы. Щенком пристал к семье Карамана в разорённом Сарайчике и теперь верой и правдой служил новым хозяевам. Он-то и разбудил лаем станичных собак и Карамана. Караман, выглянув из юрты, увидел в свете луны, как пал сражённый стрелой пёс. Сомнений не было, к его жилищу приближались враги. Успел метнуться в юрту, схватить лук, саблю, выхватить из очага головню и, выскочив наружу, поджечь стожок. Пламя осветило набегающих из темноты злоумышленников, ударило им по глазам. Караман ранил стрелами двоих, третьего встретил саблей. Но силы были не равны, Караман отступал, прикрывал вход в жилище. Клинок одного из противников взрезал кожу на голой груди, стрела другого прошила ногу. Кто-то из незваных гостей поджёг юрту. Караман мысленно прощался с жизнью и молил Аллаха пощадить жену и детей, когда на помощь пришли казаки. В короткой стычке пали два казака.

Ногайцы тоже потеряли двоих, остальные растворились в ночной степи неуловимыми тенями. Они ушли, но Караман, опасаясь мести, перебрался в повольницкий стан.

* * *