Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

Штурм не удался, но Стефан Баторий не терял надежды взять Псков. После трёх дней беспрерывного обстрела к стенам бросили польские отряды. И вновь Дороне довелось видеть, как приближается к родному городу вражья сила. Польские, венгерские, литовские и немецкие пехотинцы, выказывая удальство, резво шагали по молодому льду Великой, возглавляемые конными ротмистрами. Разноцветная людская масса поглощала белую, припорошённую снежком, гладь реки. На редкие выстрелы со стороны противника русские не отвечали. До поры. Стоило неприятелю достигнуть берега, как многоголосо рыкнули стены Пскова, плюнули огнём пушек, пищалей и ручниц, осыпали стрелами. Скошенными колосьями легли первые ряды польского воинства, оросили снег кровью. Схлынула удаль, попятились королевские ратники, побежали к своему берегу. «Матка боска! Пся крев!» Ругательные крики и сабельные удары ротмистров сдержали позорное бегство, но ни второй приступ, ни все последующие не увенчались успехом. Лёд Великой покрылся чёрными глазницами прорубей, пробитых ядрами, кровью и множеством трупов. Пытаясь отвлечь русских от проломов, поляки двинули отряды с других сторон, но обман не удался. Натиск с каждым разом ослабевал. К исходу дня всё свелось к перестрелке. Ядра, пули и стрелы с той и другой стороны время от времени отправлялись в недолгий путь на поиск добычи, но цели достигали далеко не все. Одна из стрел упала у ног Шуйского. Кто-то из поляков пытался сразить главного воеводу. Густые брови Шуйского сошлись у переносицы, тёмно-серые глаза гневно глянули в сторону врага. Стрелу поднял Андрей Хворостинин:

— Вот поганцы! Не иначе в тебя, Иван Петрович, целились. — Рассмотрел наконечник стрелы, добавил: — Эх, стрелки горемычные, остриё-то сломано.

Шуйский обратился к воинам:

— Писать кто умеет?

— Я грамоте обучен, — отозвался Дороня.

— Отпиши, худо, мол, стреляете, да отправь тупоклювую с запиской обратно.

— Держи, казак. — Хворостинин протянул стрелу Дороне.

К Шуйскому подбежал посыльный стрелец с перевязанной шеей:

— Воевода! Наши! Сам с Толокнянки видел, войско русское на литовские караулы с тыла насело, к граду пробиваются!

— То благая весть для Пскова! — возрадовался Шуйский. И причина тому имелась. До сего дня не единожды русские воеводы с отрядами пытались пробиться к городу от Гдова, Дерпта и с других сторон, но лишь Даниле Исленьеву, дворянину из отряда стрелецкого головы Хвостова, удалось пробиться в Псков с малым числом воинских людей.

Бросив Хворостинину:

— Я в Запсковье, — Шуйский спешно удалился.

«Уж не Ермак ли, памятуя о нашем разговоре, решил прорваться в город со стороны болот?» — мелькнуло в голове Дорони. Это предстояло узнать позже, а пока надо исполнить поручение Шуйского. Дороня оторвал лоскут от рубахи, нашёл уголёк, старательно вывел: «Худо стреляете», подумал, добавил бранное словцо. Испачканные сажей пальцы обтёр об штаны, перекрестился:

— Господи, прости сквернословие моё.

Лоскут прикрепил к стреле, наложил её на тетиву, пустил в сторону врага.

На другой день Дороня узнал: Фёдор Мясоедов, во главе воинского отряда и обоза со съестным и, что ещё важнее, с зелейным припасом, воспользовался сумерками, притупленной бдительностью вражеских караулов у Запсковья, а также тем, что внимание польских воевод приковано к приступу со стороны Великой, с боем прорвался в город. Стрелецкий голова не избежал потерь, но отбился от неприятеля и привёл три с лишним сотни ратников. Ермака среди них не оказалось. Дороне удалось перемолвиться с Мясоедовым. Голова поведал, что казачий атаман Ермак со своим отрядом промышляет у поляков в тылу, между Псковом и Печорским монастырём. Пришли на ум Дороне слова атамана, сказанные им в лесу под Псковом после истребления польско-немецкого отряда «охотников на людей». Ермак молвил: «Ничего, и мы за врагами поохотились, и ещё поохотимся...» Говорённое в ту пору вершил: бил польские отряды, перехватывал обозы. Дороня мысленно пожелал ему удачи.

Через три дня из Пскова сквозь вражеские караулы послали тайного гонца. Воеводы извещали государя о том, что отбит очередной приступ, после которого поляки убрали туры и пушки подальше от стен. Польское войско готовилось к зиме. Таков приказ короля. Попытки взять город приступом оказались тщетными и привели к многочисленным потерям. Стефан Баторий надеялся на то, что голод заставит защитников Пскова покориться.

Двадцать дней спустя русские воины, среди которых оказался и Дороня, увидели конный отряд. Всадники прискакали Смоленской дорогой со стороны главного польского табора и остановились на безопасном расстоянии напротив развалин Свинорской башни. Двое из них отделились, проехали до Покровской, а затем возвратились. Отряд повернул к лагерю. Дороня провожал всадников взглядом. «Уж не сам ли король наведывался?»