Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

— Ишь какой! Лично. — Замыцкий кивнул Дороне, приказал: — Пойдёшь со мной. Возьми у него ношу. Отвезём гостя к Ивану Петровичу, пусть сам с ним разбирается.

Дороня забрал свёрток, подозрительно покосился на мужика. Уж больно знакомыми показались облик и голос. По дороге в Довмонтов город Дороня попытался заговорить с перебежчиком, но он отмалчивался, воротил от казака лицо.

В ранний час в воеводской избе оказались Андрей Хворостинин, Никита Плещеев-Очин, молодой князь Бахтеяров-Ростовский, два знатных псковича и дьяк Сульмен Булганов.

Шуйский покосился на долговязого мужика, спросил у Замыцкого:

— С чем пожаловал, Андрей Васильевич?

— С ним и пожаловал, дело у него к тебе. — Замыцкий подтолкнул перебежчика к воеводе. — Молви.

Мужик загнусавил:

— Дворянин я, Василий Куницын.

Дороню холодной водой окатило.

«Вон оно как! Не зря голос его знакомым показался. Уж не с того ли света явился, Иуда?! Не его ли поминал Старко, когда рассказывал о польских подкопах?»

Куницын, отвечая на его мысленный вопрос, рек:

— Бежал я по младости да по глупости своей в Литву, а ныне осознал. Хочу снова государю верой и правдой служить. Поляки заставили меня за подкопом следить...

Хворостинин перебил:

— Знаем, стрелец Игнаш сказывал. Молви по делу.

— По делу и говорю. Игнаш утёк, а меня в измене обвинили. Хотел бежать, поляки поймали, били. Последнее время, почитай, в полоне у поляков был. Обиды от них терпел. Слава Господу, вызволил меня один немец, провёл меж караулами да ещё деньгу дал, а за услугу свою просил доставить тебе, воевода, ларец и грамоту. Имени не сказывал, молвил, в грамоте писано.

— Вот, за пазухой нашли. — Замыцкий протянул воеводе свёрнутое в трубочку письмо.

— Отдай Сульмену, он у нас зело грамоте обучен. Читай вслух, мне таиться не от кого.

Дьяк принял грамоту, развязал тонкую бечёвку, развернул желтоватый лист, стал читать:

— Первому государеву боярину и воеводе, князю Ивану Петровичу, Ганс Миллер челом бьёт. Бывал я у вашего государя с немцем Юрием Фаренсбахом, и ныне вспомнил государя вашего хлеб-соль, и не хочу против него стоять, а хочу выехать на его государево имя. А вперёд себя послал с вашим пленным свою казну в том ларце, который он к тебе принесёт. И ты бы, князь Иван Петрович, тот мой ларец у того пленного взял и казну мою в том ларце один осмотрел, а иным не давал бы смотреть. А я буду в Пскове в скором времени.

На короткое время в комнате повисла тишина. Замыцкий тронул локоть Дорони:

— Отдай, чего держишь.

Дороня поставил ношу на стол. Шуйский развернул тряпицу.

— Ты бы не трогал его, князь. Не верю я немцу. Больно сладкоречив. От такого пакости ожидать можно, — предостерёг Хворостинин.

Псковичи согласно закивали. Князь Бахтеяров-Ростовский добавил:

— От гороха жди подвоха.

Шуйский согласился:

— И я о том мыслю.

— Ты, Иван Петрович, у коронного гетмана костью в горле сидишь, смерть или неприятность в ущерб тебе, им во благо, — подал голос Плещеев.

Дороня не выдержал, указал на Куницына:

— И ему не верь, князь. Перемётчик он. С царём крымским Девлеткой приходил Москву жечь и у Молодей во вражьем стане отирался. Знать, удалось ворогу после битвы спастись и в Литву утечь.

Шуйский пристально посмотрел на Куницына.

— И то верно. Я ведь тоже слышал, что тебя кто-то из Телятевских у Оки-реки повесил.

— Оговор. Обознались. Не ходил с татарами, ни к Москве, ни к Молодям. Клевещет на меня казак, недруг мой давний.

— Ладно, Бог с тобой. — Шуйский обратился к начальным людям: — Что с ларцом делать будем?

Замыцкий предложил:

— Может, мастера позвать, какой в сих хитростях смыслит? Пусть посмотрит. Вдруг там и вправду казна немецкая.

— Зови, если отыщешь.

— Мне такой человек ведом, — вызвался Дороня, вспомнив о Савелии. Старик оправился от раны и снова белкой скакал по городу.

— Чего стоишь, веди не мешкая, — поторопил Замыцкий. — Для мастера моего коня возьми, шибче обернётесь.

До избы Савелия, Дороня домчал резво. Путь ведом, дом знаком. В молодые годы приходилось бывать в нём не единожды, а теперь жил гостем у мастера, в светёлке его дочери. Дарья задолго до осады перебралась в Новгород к мужу. После ранения Дороня навещал старика, а потом, по настоянию Савелия, перебрался на проживание в его избу.

Мастер выслушал Дороню, собрал инструмент, успокоил старуху и сыновей, вышел за казаком.

В воеводской избе старик не мешкал, сноровисто взялся за дело. В первую очередь велел всем отойти от стола и окон, осмотрел ларец, отыскал глазами Дороню:

— Бери, неси во двор. — Шуйскому посоветовал: — Убрал бы, князь, людей от греха подальше.

Замыцкий приказа воеводы дожидаться не стал, метнулся к двери. Дороня следом. Ларец поставил на колоду, в углу огороженного тыном двора. Савелий велел удалиться, а сам склонился над ларцом.

С запором возился недолго, что-то бурчал себе под утиный нос, время от времени дул на замерзшие пальцы и вновь брался за инструмент. Вскоре крышка была открыта. Старик снял шапку, утёр лоб, призывно махнул. Все высыпали из избы. Первым к Савелию приблизился Шуйский, за ним подтянулись остальные.