Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

Дороня всей душой желал, чтобы предсказание сбылось. Слушал Андрея Хворостинина, с жадностью осматривал город. Взор тянулся к куполам храмов, прикасался к деревянным стенам домов, теремов, изб под тесовыми и драночными крышами, любовался резными гульбищами, полотенцами, подзорами, ласкал кладку башен, вглядывался в лица прохожих с надеждой признать в них кого-нибудь из дальних родственников, бывших соседей или давних знакомцев. Они у Дорони были, но открываться им не собирался, боялся, не припомнилось бы старое прегрешение и не пришлось бы во второй раз бежать из родного города. Походя в мыслях отмечал:

«Полонище, Большой торг, лавки, амбары, дальше мясные ряды». На Великой улице привлекла внимание белокаменная звонница. Сквозь арочные проёмы с колоколами на него смотрело сероглазое осеннее небо. «Эту не помню, видать, после моего бегства строили». Достигли Застенья. Радует глаз деревянная церковь покровительницы купцов святой Параскевы. Ещё один торг. «Когда-то в Большом ряду стояла наша лавка. А вон и храм Михаила Архангела, недалече церковь Петра и Павла с Буя. По правую руку, на берегу Псковы торг рыбный. По нему и башня Рыбницкая».

А славный город купцов, кузнецов, зодчих и иконописцев всё проплывал перед глазами: Власьевский спуск, караульни, каменные палаты и храмы Довмонтова города, ров Гребля, Перси — каменная грудь Крома. Через захаб Великих ворот вошли в сердце города. Троицкий собор, Вечевая площадь — в былые времена символ свободы и гордость псковичей, ныне частью застроенная. Вот они, не во сне, наяву! Дороня знал, не зря Господь снова привёл его в родной Псков, и готовился оборонять его, покуда жив. Но в ближайшие дни постоять за Псков не пришлось. Холодная вода реки, сырость подземелья и крысиный укус сделали своё дело. К вечеру тело охватил озноб, его сменили жар и ломота. Четыре дня трясовица грызла тело, на пятый, стараниями бабки-знахарки, отпустила. Примочки, мази, питьё из трав, баня и молитвы прогнали хворь. Тогда-то и пришёл навестить казака Андрей Хворостинин. Дороня первым делом спросил:

— Пробились?

Воевода отвёл взгляд:

— Нет. За день до того поляки привели два корабля, реку Великую со стороны озера перекрыли связанными брёвнами, в Снетогорском монастыре большой отряд засел с пушками. Ещё два отряда по сто и боле человек пути к городу от Талабских островов перекрыли... Мы новость от «языка» узнали. Его взяли, когда вылазку у Варламской башни делали навстречу нашим... Только они пробиться не смогли, ни пеше, ни конно, ни на стругах.

— Беда. Может, предал кто?

— Может, и предал. Только содеянного не возвратишь.

— Значит, зря всё, — изрёк Дороня слабым голосом.

— Не зря, — твёрдо произнёс воевода. — Слышали псковичи шум боя, знают, что их не забыли, и, ожидая помощи, будут держаться до конца. И ещё знай, не пробились эти, пробьются другие, наше же дело — город врагу не отдать и разить его, пока десница оружие держать способна!

* * *