Разрушенная судьба. История мира глазами мусульман

Ко времени Крестовых походов церковнослужители в Западной Европе регулярно казнили еретиков – всех, кто публично проповедовал взгляды, расходящиеся с официальной доктриной – привязывая их к столбу и сжигая на костре.

По мере того как укреплялась власть Церкви в повседневных делах, епископ Римский становился в Западной Европе всё более значимой фигурой. Люди называли его il pape – «Папа», то есть «отец», ибо христианская община почитала его своим духовным отцом. На Востоке ведущей религиозной фигурой был патриарх Константинопольский, однако патриархов было много, и он – лишь первый среди равных. На Западе же Папа приобрел авторитет, далеко превосходящий авторитет всех прочих епископов. Примерно в одно время с Крестовыми походами католики начали проповедовать учение о непогрешимости Папы.

Одновременно церковь распространяла свое влияние по всему континенту и залезала в каждую щель. В каждой деревне, каждом городке, каждом квартале крупного города имелась церковь, приход и приходской священник, и все священники исполняли одни и те же ритуалы, одним и тем же образом, на одном и том же языке. Иерархия сделалась рациональной и безукоризненно стройной: каждый священник отвечал перед вышестоящим епископом, епископ – перед архиепископом, архиепископ – перед кардиналом, а кардинал – перед Папой.

Однако с затуханием Крестовых походов эта гегемония начала трещать по швам. Здесь и там реформаторы начали подвергать авторитет церкви сомнению. В конце XIV века оксфордский профессор по имени Джон Уиклиф шокировал священнослужителей, переведя Библию на самый вульгарный из известных им языков – простонародный английский. И зачем же? Чтобы обычные простые люди могли читать Библию и самостоятельно ее понимать! Священнослужители не могли взять в толк, зачем обычным людям самим понимать Библию: есть же священники, которые всё им растолкуют!

Уиклиф пошел и дальше. Он заявил, что все клирики должны быть бедны, как апостолы, и что у церквей и монастырей следует отобрать земли и передать их на светские нужды – чем, разумеется, глубоко оскорбил церковь. У Уиклифа были могущественные покровители, так что ему дали дожить жизнь спокойно и умереть естественной смертью; однако через сорок лет Папа приказал выкопать его кости, сокрушить их в пыль и развеять над рекой – как видно, за все эти годы его ярость не угасла.

Не угасла она отчасти потому, что и идеи Уиклифа не умерли. Например, в следующем поколении богемский священник Ян Гус горячо поддержал идею Уиклифа, что каждый имеет право читать Библию на своем родном языке. Он затеял масштабный проект перевода Библии. Когда церковнослужители приводили ему каноны, чтобы показать, что он поступает неправильно – Гус в ответ цитировал им Писание и отвечал, что Библия авторитетнее церковных соборов. Это было уж слишком! Церковь арестовала Гуса и сожгла на костре, сложенном из копий переведенной им Библии. Короче говоря, со своими реформаторами христиане поступали так же, как мусульмане – с протосуфием Халладжем.

Однако убийство реформаторов не убивало жажду реформ. Уиклиф, Гус и другие люди того же склада обращались к очень реальной и опасной народной потребности: жажде подлинного религиозного опыта.

Бюрократизация религии обеспечила могущество церкви и придала Европе культурное единство, однако со временем религиозная бюрократия потеряла способность передавать и доносить до людей тот ключевой опыт, что являлся смыслом ее существования. Именно в этот ее порок ткнул пальцем немецкий профессор богословия Мартин Лютер. Этого человека мучило чувство вины. Что бы он ни делал – чувствовал себя грешником, обреченным на ад. Христианские ритуалы призваны были облегчить эту вину, очищая его от грехов, но для Лютера эти ритуалы не действовали. Он перепробовал все: пост, самобичевание, ежедневное причащение, бесконечные епитимьи; но после всего этого, когда священник объявлял, что теперь он чист, Лютер этому не верил. Достаточно было заглянуть в собственное сердце – и он ясно видел, что всё еще нечист. Он знал об этом потому, что по-прежнему ощущал вину.

Но однажды Лютера посетило великое озарение. Невозможно спастись, пока не поверишь, что ты спасен. Если тебе недостает этой веры – неважно, что говорит или делает священник. А если эта вера у тебя есть – это тоже неважно. И это поднимало огромный вопрос: а зачем вообще нужен священник? Какова его роль в этой картине?

В сущности, Лютер пришел к убеждению, что спасение невозможно «заработать», как пенсию. Это дар, который можно только получить – и лишь верою, внутренним процессом, а не «делами», то есть внешними поступками и деяниями.

Вооруженный этим прозрением, Лютер огляделся вокруг – и увидел мир, полный людей, ищущих спасения «делами»; и, что хуже всего, «дела» эти прямо предписывала им огромная, богатая, прекрасно организованная бюрократия – Римская Церковь. Это наполнило его ужасом: ведь, если его прозрение истинно, все эти «дела» ровно ничего не значат и не меняют!