Разрушенная судьба. История мира глазами мусульман

Итак, ключом к возрождению Европы стала протестантская Реформация. Но Реформация переплелась с еще одним чисто европейским явлением величайшего значения: возникновением национального государства как формы политической организации. Эти два явления оказались тесно сплетены, поскольку, борясь с Церковью, Лютер и его приверженцы искали убежища то у одного, то у другого европейского монарха: все эти монархи уже давно боролись с Папой и теперь были только рады стать на своих территориях полными господами не только в светском, но и в религиозном отношении. Реформация запустила по всей Европе волну насилия, окончившуюся в 1555 году Аугсбургским миром. В Аугсбурге враждующие стороны договорились о принципе: «Чья власть, того и вера»: каждый монарх сам решает, останется ли его государство, большое или малое, в повиновении Римской Церкви или изберет одну из новых христианских сект. Однако Аугсбург, как выяснилось, принес лишь временное перемирие. Пар снова вырвался наружу в разрушительной Тридцатилетней войне, своего рода гражданской войне в Европе, все по тому же вопросу: какая религия победит. Когда схватка наконец улеглась, Вестфальский мир 1648 года подтвердил принцип Аугсбургского мира. Таким образом, вместе с поощрением индивидуализма Реформация в конце концов отвергла всеевропейскую идеологию в пользу системы, при которой государство и церковь укрепляют друг друга и продвигают национализм.

Первые зародыши национальных государств сформировались в Англии и Франции, монархи которых с 1337 по 1453 годы с перерывами вели между собой Столетнюю войну. В сущности, это была не единая война, а серия кампаний, перемежаемых длительными перемириями. До войны «Англии» или «Франции» по сути не было. Были просто территории, контролируемые разными дворянами, состоящими в родственных или вассальных отношениях с другими дворянами. Империи – например, империя Каролингов – представляли собой пестрые собрания таких территорий. Быть императором этих земель значило иметь право и власть собирать с них налоги и набирать себе солдат из их населения. Императоры могли отказываться от своих территорий, тасовать их, обмениваться ими с другими монархами, покупать и продавать, сражаться за них – так же, как дети дерутся из-за игрушек или меняются баскетбольными карточками. Население двух территорий, подчиненных одному императору, вовсе не ощущало себя единым народом. Не возникало никакого чувства общности и родства у тех, кто вместе подчинялся Карлу Лысому.

Чувство родства и единой судьбы начало развиваться именно в ходе Столетней войны. Прежде всего, война сделала более заметным то, что в Англии люди говорят по-английски, а во Франции – по-французски. Французы начали ощущать единство с теми, кто говорит на одном с ними языке и живет на той же территории, куда вторгаются чужеземцы – и начали чувствовать себя всё более отличными от англоговорящих солдат, рыщущих по их земле. Что же касается английских солдат – долгие кампании, которые порой начинали отцы, а заканчивали сыновья, сплотили их и внушили им чувство товарищества. В этот же период «король» стал чем-то большим, чем просто крупнейший дворянин: начала формироваться мысль о «короле» как воплощении «нации».

Столетняя война началась как война между аристократами и их приближенными рыцарями. Йомены, пошедшие на войну с ними вместе, использовались как подсобная тягловая сила, порой в кого-то палили из своих дурацких луков, но причинить вред могли только таким же йоменам: рыцаря в броне им было стрелой не достать. Однако посреди Столетней войны был изобретен английский длинный лук, бьющий сильнее и дальше предыдущих – лук, стрелы которого могли пробивать доспехи. Вдруг отряд лучников, стоящий позади пехоты, получил возможность вывести из строя целый ряд рыцарей, прежде чем они поскачут в атаку.

С этого момента рыцари больше не определяли исход битвы, а значит, стали не нужны. Феодальные политические организации состояли из сетей личных связей. Теперь феодализм померк, на первое место вышли люди с деньгами, способные нанять и снарядить крупную безличную армию – сперва на войну, затем и на работу. С одной стороны, это превратило короля в по-настоящему мощную фигуру: именно он обладал полномочиями, более всего позволявшими организовывать финансирование масштабных военных кампаний. Но с другой стороны, организовывать фандрайзинг королям приходилось через свою знать. В Англии организация дворян, которых созывал король, чтобы ратифицировать очередную военную кампанию, называлась «парламентом». Зависимость английского монарха от парламента в вопросах введения налогов в конечном счете привела к развитию в Англии демократических институтов – однако пока до этого было еще далеко. К 1400 году даже увеличение роли короля оставалось еще потрясающей новостью.