Реализм и номинализм в русской философии языка

(еще бы!), то в однозначной понятийной форме ее не обозначить. Справедливо утверждается, что по отношению к нашему времени происходит всё более «сильная идеализация» мира (там же: 358), и что (тоже верно) основная идея культуры есть идея начала, а не идея конца, как полагала христианизированная наука прежде.

<p>11. Моральные издержки</p>

В соответствии с духом русского реализма следовало бы разграничить идеальное и реальное в обсуждаемом предмете.

Феноменология как определенный способ постижения сущности через феномен традиционна для гуманитарных наук, одинаково продуктивна как в философии (где обсуждается идея), и в филологии (где обсуждается слово

). Метод конструирования, построения феноменов на основе явлений признаваемой непостигаемою сущности удобнее назвать феноменологизмом и соотнести его с неокантианской линией научного исследования, прежде всего соотнести с неореализмом гуссерлианского направления. Это прагматически вещное про-явление феноменологии, в которой действуют не феноменологи, но феноменологисты.

Феноменологизм как течение истончается и, если можно так сказать, «выкипает», поскольку его основная установка обращена на смысл вещи, взятый вне вещи, и тем самым овеществляет, доводит до

овещнения все, к чему ни прикоснется.

На рассмотренных примерах мы можем видеть результаты феноменологизма в современной филологии, и особенно – этическую сторону феноменологически окрашенных штудий.

Сначала происходит редукция всей живой традиции данной науки, но сохраняется почтительное отношение к произвольно избранному классику своего направления. Именно классик обеспечивает феноменологиста определенной суммой идей и терминов. Структуралисты

«стремятся к тому, чтобы просвещать через рефлексию, не подвергаясь цензуре со стороны хранителей веры. Отсюда склонность к сохранению священных слов, к приданию им нового смысла» и т.д. (Арон 1993: 195).

Миф о гении составляется таким образом, что из живой ткани развивающейся науки вырезается более заметная и (по возможности, очень рано) рекламированная фигура, которой и приписывается вся сумма достигнутых ее современниками научных результатов. Любопытна в этом смысле история канонизации Якобсона, Лотмана или Бахтина. Каждому из них приписывается и то, чего они никогда не исполняли, соавторами чего не были и т.п. Все метафорические выражения этих авторов, сделанные по случаю, возводятся в статус научных терминов и истолковываются как понятия теории. Поскольку как первооткрывателям им засчитывается многое из заимствованного у других ученых, переработанного или переформулированного чужого, эти «другие» уходят в тень и отныне как бы не существуют; чем более у них заимствовано, тем скорее они исчезают из традиции и сносок. Заимствования идут со всех сторон, из различных наук заимствуется терминология и методом семантического переноса переосмысляется применительно к предмету собственного исследования… и вот уже узко специальные работы воспринимаются как глубоко философские и весьма содержательные – при том, что они утрачивают профессиональную ясность и ценность.

Однако необходимый минимум знания получен, определен и помечен терминами. Теперь эта совокупность знания подвергается углубленной проработке под углом зрения идеи основателя – и тем самым мы восходим уже на «эмический уровень дескрипции», углубленном представлении о сущности в ее моделированном феномене. Якобсон приезжал в Петербург слушать лекции «позитивиста» Шахматова – чтобы написать диахроническую фонологию русского языка, не исследовав ни одного древнерусского памятника; Бахтин приехал в Петроград слушать лекции Бодуэна, Ухтомского и других – с тем чтобы, оттолкнувшись от их понятий и терминов, обратиться к философскому литературоведению; Лотман в Ленинградском университете слушал последних учеников Бодуэна, заряженных энергией «формализованной семантики», – с тем, чтобы создать семиотику культуры… и ни у одного из них нет никаких упоминаний об источнике их творческой активности.