Реализм и номинализм в русской философии языка

Несомненно значение рациональных грамматик в построении русской грамматической теории; на рациональные грамматики XVIII века, как французские, так и немецкие, опирались все ранние русские труды по грамматике, начиная с Μ.В. Ломоносова и вплоть до грамматик П.М. Перевлесского в середине XIX века. За это столетие рациональные грамматики сыграли ту же роль, что и «Диалектика» Иоанна Дамаскина в формировании средневековых грамматических теорий (Колесов 2003: 29, 47 – 50). Это последовательно осуществляемый в сознании процесс наложения грамматических форм родного языка на логические (философские) категории «разума», в конечном счете восходящие к схемам Аристотеля (вот в чем корень последующего тяготения к номинализму всех лингвистических школ!). В результате вся работа по осмыслению категорий родного языка сводилась к определению правил функционирования слов как знаков в границах предложения. Происходило движение мысли от слова к предложению, от значения к форме, от образа к категории, от стиля к функции и под., подобно тому как параллельно и понятие как содержательная форма кристаллизуется в результате совмещения известного образа с содержательным символом (например, в процессе ментализации при заимствовании христианской культуры вчерашними язычниками).

Теперь хорошо известно (Пельтина 1994), что типологические схемы рациональной грамматики перерабатывались и осваивались в границах петербургской школы как бы тремя волнами (если не учитывать грамматики XVIII века).

Сначала в квалификации грамматических категорий грамматисты идут от логики к грамматике: слово предстает как лексема в предложении (словоформа понимается как слово) и анализируется в своих формах по степеням градуальности. Сами формы предстают тут синкретично, определяются нерасчлененными окончаниями слов (финали без дифференциации на суффикс и флексию): формантов меньше, чем грамматических значений. Грамматическая категория понимается формально как принадлежность слова (имеет род, число, падеж и т.п.), т.е. еще не отвлечена от лексического значения и представлена только как наиболее общее свойство слова в данном тексте.

На втором этапе, с конца 20-х – начала 40-х годов XIX века, например, в грамматиках Н.И. Греча, слово предстает как самостоятельная единица предложения, оформленная морфологически и «изображающая» понятие как образ. Заметно стремление отказаться от градуальных исчислений «принадлежностей» слова в пользу логически более точных привативных; исчисление единиц происходит одновременно по нескольким признакам, так что привативные оппозиции устанавливаются пока весьма относительные. Тем не менее это позволяет выделить флексию как самостоятельную форму слова, а учет позиции словоформ в предложении и характер их синтаксических связей друг с другом приводит к необходимости пополнить системные соответствия самих категорий. Если до этого в их определении учитывались только парадигматические отношения словоформ друг с другом – с точки зрения их смысловой содержательности (например, парадигма форм склонения или спряжения), то теперь уже принимаются во внимание и правила их синтагматической сочетаемости, что и определяется установкой на вычленение грамматической формы из текста. Поэтому говорят уже не о принадлежностях, а о знаках слова: категория воспринимается как самостоятельная содержательная форма слова, означивающая слово, но вне слова не существующая. Однако вертикаль объема (представленная парадигмой) и горизонталь содержания (явленная синтагмой) общего понятия «категория» еще не сошлись в общем фокусе содержательной формы в отношении к каждой отдельной грамматической категории; содержание и форма сосуществуют параллельно на разных уровнях описания.