Реформация. Полная история протестантизма

Буллингер чувствовал, что сам ход полемики заставил Цвингли высказываться о Евхаристии слишком категорично, без учета нюансов; и более того, незадолго до своей преждевременной смерти Цвингли стал исследовать вопрос о том, что могут сказать об этой тайне все слова, связанные с присутствием. А Буллингер, соответственно, начал искать способы, которые бы позволили говорить о Евхаристии так, чтобы не отвратить восхищенных сторонников Лютера. Он ни за что не отказался бы от идеи, согласно которой Евхаристия прежде всего была ценна как символ – о чем настоятельно напоминал Цвингли, – но он хотел сказать больше. И если мы намерены отдать должное его мысли об этом первостепенном вопросе, мы не должны уклоняться от дискуссии, которая, возможно, устрашит своей формальностью, – но в награду мы сможем взглянуть на ряд отличий, входивших в число наиболее важных для тех, кто жил в Европе пятьсот лет тому назад. Так что я не стану приносить извинений за то, что приведу здесь анализ протестантских воззрений на Евхаристию; его провел современный американский историк теологии Брайан Герриш.

Сперва Герриш стремится объяснить, в чем именно отличались Цвингли и Буллингер, когда говорили о евхаристическом хлебе и вине как о символах. Самого Цвингли он называет «символическим мемуаристом». Для Цвингли важность символических хлеба и вина заключалась вот в чем: они напоминали людям о том, что Христос свершил на Тайной Вечере и на Кресте – и они вели людей через драму Евхаристии к благодати Божьей. Словно памятник, возведенный в честь героя, или aide-memoire наподобие всем известного узелка на память, они пробуждали духовную истину в памяти верующего. Буллингер, в представлении Герриша – напротив, «символический параллелист»: да, он действительно видел в принятии хлеба и вина памятную драму, но утверждал, что наряду с этими физическими действиями, проводимыми с физическими объектами, Бог обращается к своим людям, вновь встречаясь с ними духовно. Позже мы увидим, что Жан Кальвин в Женеве зашел еще дальше (Герриш называет его «символическим инструменталистом»), но Буллингер оказался достаточно великодушен, чтобы решить разногласия и прийти к достойному соглашению с коллегой-реформатором (см. гл. 6, с. 305) [35].

Кроме того, в реформатском протестантизме еще долго звучал, словно эхо, другой аспект богословия Цвингли, развитый Буллингером: его рассуждения об идее Завета – соглашения, заключенного между Богом и родом человеческим. Здесь, как и с Евхаристией, мы должны быть готовы пробираться сквозь дебри Ветхого Завета, не уступая в ловкости ума любому из тех, кто изучал лейтмотивы Завета в эпоху Реформации. Мы уже отмечали, что Закон Божий, выраженный в Священном Писании, был очень важен для Цвингли, и не в последнюю очередь потому, что давал основания оправдать крещение младенцев в споре с анабаптистами по аналогии с обрезанием израильтян – печатью Завета (гл. 3, с. 192). В Ветхом Завете очень часто говорится о Завете между Богом и Израилем как о согласии соблюдать Его закон, но, кроме того, в Библии эта простая идея развивается несколькими путями, а о Заветах говорится в различных контекстах и с разными последствиями.

Некоторые формы Завета между Богом и Израилем возникают наряду с установлением божественных условий: Бог говорит Адаму, чтобы тот не ел плодов одного, особого дерева в Саду Эдемском (Быт 2:15–17), дает Моисею Десять заповедей, которые должен соблюдать Израиль (Исх 34:27), или велит Аврааму установить обрезание (Быт 17). Другие формы, как кажется, даруются Богом свободно, без каких-либо дополнительных условий: Авраам (по непонятной причине) получает один такой дар в Быт 15:18; Ной слышит, что Бог никогда больше не наведет потоп на мир (Быт 9:8–17), а царь Давид (2 Цар 23:5) провозглашает, что Бог дал ему Завет. Итак, Заветы Бога могут быть условными или безусловными.

Итак, плодотворный образ, исполненный надежды, внушающий новую уверенность, используется столь разнообразно, что идея может увести нас по разным дорогам. Там, где Цвингли обращался к теме Завета лишь в связи с крещением младенцев, Буллингер выстроил вокруг нее все свои рассуждения о христианстве, – впрочем, все еще принимая как главную точку отсчета условный Завет с Авраамом в Быт 17. Народ Божий должен по-прежнему хранить Его закон. Бог, творя историю по своему замыслу, исполнил Завет, заключенный с Авраамом, в пришествии Христа. И Буллингер, крайне далекий от мысли, что Бог давал обетование только евреям, поскольку в Библии оно ассоциировалось с обрезанием, расценил провозглашение как предназначенное для «множества народов»; как свидетельствовал тот же отрывок из Книги Бытия – для всех людей. Высшая слава Реформации в дни Буллингера заключалась в том, что она была обновлением Завета, свершившимся по прошествии долгих веков, на протяжении которых народ Божий отошел от веры в Него. Таинства Крещения или Евхаристии были знаками, или «печатями» Завета – это слово, «печать», потом еще долго звучало в рассуждениях реформатов о Евхаристии.