Реформация. Полная история протестантизма

Это послание очень понравилось светским правителям. Оно звучало в духе позднесредневековой тенденции, которую мы уже отмечали (гл. 1, с. 77–82): князья и содружества воспринимались как Landesväter, «отцы отечества», и отбирали власть над религией и моралью у церковнослужителей. И католики, и протестанты развили этот гуманистический мотив, взятый у Эразма, так что XVI–XVII века стали эпохой, которую историки назвали «Реформацией нравов» (англ. Reformation of Manners), когда правительства начали регулировать общественную мораль и пытались сделать каждого человека в обществе частью системы, чего никто и никогда не делал прежде – по обе стороны пропасти, которая разверзлась в дни Реформации. Примеры мы увидим еще не раз, когда в главах 13 и 16 будем говорить о колдовстве и попытках взять под контроль сексуальное поведение [73]. Это было одним из самых долговечных последствий трудов Эразма, и в этом аспекте Европа XVI века – это его Европа.

Впрочем, его наследие было гораздо больше. Ученые получали стипендию, названную его именем; образованные люди показывали свой высокий культурный уровень, наслаждаясь его прозой. Народ Нидерландов гордился тем, что Эразм родился на их земле, и не забывал его призывов к терпимости: радикальные христиане, получившие прекрасное образование, повсеместно обращались к его мыслям и творчески их использовали. Примечательно, что римская инквизиция даже пыталась запретить все его сочинения (гл. 6, с. 334). По мере продолжения нашей беседы об истории Реформации мы будем все чаще видеть влияние мудреца из Роттердама во всевозможных сферах и местах, и часто оно окажется совершенно неожиданным. Впрочем, на закате дней Эразм вряд ли мог бы сказать, что все удалось. Есть некая ирония в том, что его проект казался наиболее убедительным, а сам он достиг вершины славы после 1517 года, представшего в этой главе как звон похоронного колокола перед восстанием Мартина Лютера. В декабре 1518 года один из внештатных сотрудников издательства Иоганна Фробена писал Эразму из Базеля: «Как благословенны мы, живущие в нынешнем веке, в котором (ибо есть вы, чтобы вести их, возглавлять и доводить до совершенства) литература и истинное христианство рождены вновь!» Юноша оказался плохим пророком и плохим корректором, но сам Эразм пророчествовал не лучше. В мае 1519 года в письме к сэру Генри Гилдфорду он говорил как человек, благополучно исполнивший свое дело: «…мир приходит в себя, как будто просыпаясь от древнего сна… Я вижу наступление золотого века, дожить до которого и насладиться им мне, возможно, уже не удастся, поскольку вскоре я уже буду близок к апогею своей истории» [74].

Когда Эразм на самом деле умер – а это произошло во время визита в Базель в 1536 году, – ему установили скромный памятник из красного мрамора, в бывшем соборе, откуда уже бежал епископ и где реформаторы разбили образа святых, причинив пожилому ученому немало волнений и страданий. За десять с лишним лет до своей смерти Эразм, пусть и без особой радости, вел свою деятельность (он никогда не искал, где осесть) по всей Западной Европе, от Лёвена до Базеля и Фрайбурга. Он отчаянно пытался сохранить нейтралитет, не принимая ничьей стороны в разразившейся буре, разорвавшей в клочья мир его изящных писем, благородных проектов реформ и очаровательных друзей, говорящих на латыни, – мир, который он терпеливо выстраивал по всей Европе. И потому все больше людей по обе стороны новой пропасти считали Эразма приспособленцем и трусом, которому не хватило смелости выбрать сторону именно сейчас, когда все этого ожидали. Что же пошло не так? Что случилось с гуманистическим проектом по изменению мира с помощью идеально выверенных цицероновских фраз? Чтобы понять это, нам придется встретиться с человеком, который умер за тысячу лет до рождения Эразма, но чьи труды всегда отбрасывали мрачную тень на те страхи и надежды, обзор которых мы только что привели.

3. Новое небо, новая земля 1517–1524

Тень Августина

Самой характерной чертой гуманизма эпохи Возрождения был дух игривого оптимизма, внушавший волнительные грезы о том, каким могло бы стать грядущее. Гуманисты принимали как данность то, что люди созданы творить добро, а их мировоззрение и поведение можно изменить – или убеждающей силой поэзии и риторики, или через обретение мудрости, скрытой в герметической и каббалистической литературе, или благодаря верному прочтению Библии – и тогда человечество сможет сравниться с творческим гением древних Афин и Египта или даже превзойти его. Свое классическое выражение этот дух нашел в прославлении свободной воли людей и их потенциала к совершенствованию, провозглашенном флорентийским платоником Джованни Пико делла Мирандола в конце XVI века в его посмертно опубликованной «Речи о достоинстве человека»: «О высшее и восхитительное счастье человека! Ему дано владеть тем, чем он пожелает, и быть тем, чем он хочет!» [1]