Реформация. Полная история протестантизма

Эразму ошибочно приписывали сочинение Julius Exclusus, сатиру, компрометирующую папу Юлия II. На самом деле ее написал высокопоставленный английский священник-гуманист Ричард Пейс. Но все же нет ничего странного в том, что человек, уделявший столь мало времени повседневной жизни Церкви и общественной литургии, не проявлял глубокой заинтересованности в церковных учреждениях. Конечно, он уважительно отзывался и о литургии, и о Церкви, и однажды даже сочинил довольно трогательную литургию Мессы, но не следует слишком доверять отдельным сочинениям Эразма: он много писал ради эффекта, ради денег и из желания снискать чью-нибудь благосклонность. Церковь как видимое учреждение была для него важна прежде всего как один из основных источников его дохода. Он искал покровителей для поддержки своих писательских трудов и исследований, и именно это его по-настоящему волновало, а для этой цели двор князя Церкви подходил не хуже любого другого княжеского двора. В карьере Эразма был пикантный аспект: средства ему, помимо прочего, давала регулярная пенсия, которую ему «по благодати и благосклонности» (англ. grace and favour pension) выплачивал восхищенный поклонник, Уильям Уорхэм, архиепископ Кентерберийский – а деньги на эту пенсию, по обычаю Средних веков, выделялись из приходских доходов, призванных поддерживать пастырское попечение в кентской деревне под названием Олдингтон. Деревня притязала на особую славу: за те годы, пока Эразму выплачивалась пенсия, там появилась невероятно популярная, но при этом неимоверно ортодоксальная пророчица Элизабет Бартон, «Кентская дева», чьи экстатические католические видения вызвали бы у мудреца из Роттердама лишь саркастическую усмешку. Ирония умножилась многократно, когда Генрих VIII (казнивший Бартон за крамолу в его адрес) разорвал связь Англии с папой и назначил Томаса Кранмера, будущего архитектора английской протестантской литургии, преемником Уорхэма. Эразм, услышав это, встревожился лишь об одном: продолжит ли поступать пенсия из Олдингтона – а она продолжала поступать, и потому Кранмер в глазах Эразма был достойнейшим человеком, несмотря на раскол с папством [70].

И, напротив, Эразм с восторгом относился к роли набожного князя в содружестве – как к замене того, в чем ему виделись неудачи официальной Церкви: «…любовь к знаниям переметнулась к светским князьям и аристократам при дворе», – торжественно провозгласил он в письме к английскому придворному, сэру Генри Гилдфорду, в 1519 году [71]. Как истинный гуманист, Эразм оптимистично верил в то, что может улучшить мир с помощью предводителей содружества (если те будут читать его книги и платить за них) и привлечь князей к своим планам по внедрению всеобщего образования и проведению социальных реформ, призванных улучшить жизнь всех людей. Он считал, что сможет убедить владык отказаться от войны, угрожавшей его замыслам по созданию разумного и образованного общества, охватывающего всю Европу. Одна из наиболее важных частей его «Адагий», особенно публичная защита пацифизма, новаторская, впечатляющая и непрестанная, проистекала из пословицы Dulce bellum ineхpertis («Война сладка для тех, кто ее не испытал»). К закату дней Эразм понял, что такие владыки, как Генрих VIII и Франциск I, жестоко его обманули, искусно притворяясь, будто жаждут всеобщего мира и ведут о нем переговоры, – но его вера в возможности княжеской власти всегда оставалась непоколебимой. Он считал, что князьям даже надлежит разрешать богословские споры. Эразма, что вполне понятно, ужаснуло то, как обращались в 1510-х годах с Иоганном Рейхлином, и мудрец из Роттердама настаивал на том, чтобы император Карл V взял на себя ответственность и заставил замолчать мучителя Рейхлина – Иоганна Пфефферкорна.

В 1518 году, в предисловии к изданию «Энхиридиона», Эразм опубликовал письмо к другу, аббату Паулю Фольцу, антиквару и будущему лютеранскому проповеднику, и задал риторический вопрос: «Что есть государство (civitas), как не огромный монастырь?» [72]. Эта фраза имела важные последствия. Во-первых, она отвергала идею о том, что в монастырях есть нечто особенное или полезное: если город-государство или содружество (то есть все общество) превращалось в монастырь, тогда монашеское призвание, которое сам Эразм ненавидел и от которого бежал, обрело бы свое место – и, возможно, это изничтожило бы личную вину, которую Эразм испытывал за побег из монастыря. Во-вторых, в идеальном обществе Эразма каждый должен был быть активным гражданином civitas, как в городах-государствах Древней Греции, и каждый был обязан вести себя столь же совершенно, как монахи, безупречно соблюдавшие устав. В-третьих, меры к тому, чтобы они именно так и поступали, должен был принимать князь.