Реформация. Полная история протестантизма

У Средних веков была характерная черта: содержание Библии, часто туманное или казавшееся несущественным, осмысляли аллегорически – иными словами, искали уровни смысла и более великую истину за тем, что на первый взгляд казалось прямым значением слов. Комментаторы нашли оправдание своим аллегориям, процитировав библейский текст, Ин 6:63: «Дух животворит, плоть не пользует нимало», – и аллегория была духовным смыслом, а прямое значение – плотским, земным. Этот текст нравился и Эразму, но он негодовал при мысли о том, что данный пассаж следует использовать как опору для аллегории. Даже если читатели Библии и были правы, когда замечали в библейском тексте аллегории, им следовало делать это с должной осторожностью и верно направлять свое толкование. Этот принцип был особенно значим в культе Девы Марии, Матери Божьей. Культ стал в Церкви важным и досконально разработанным, хотя основывался на весьма немногих библейских упоминаниях о Марии – и, естественно, комментаторы пытались расширить свою базу данных о Царице Небесной при помощи аллегорий. Эразм критиковал тех, кто находил связь с Марией в текстах Ветхого Завета; если образ прекрасной невесты в Песне Песней или женское олицетворение Мудрости в Книге Сираха (Премудрость) действительно имели аллегорическое значение, то эти аллегории надлежало отнести к Церкви и ее отношениям со спасителем Иисусом, а не к Марии. Протестантские комментарии к Библии позже делали на этой мысли особый акцент [64].

Другие прозрения Эразма оказались ключевыми для грядущей протестантской революции. В редакции Нового Завета, вышедшей в 1519 году, Эразм переписал латинскую версию сцены, в которой архангел Гавриил, приветствуя Марию, говорил о ее священной судьбе, – именно эти слова с благоговением произносили при чтении молитв, обращенных к Богоматери. У Эразма Дева Мария обрела эпитет gratiosa («любезная»), а не gratia plena («благодатная», или полная достоинств в глазах Божьих) – и так пошатнулась опора для богословия заслуг и добрых дел как части Божьего плана по спасению человечества. Эразм насмехался над заблуждающимися приверженцами культа Марии, взявшими за основу слова из Евангелия от Луки 2:51: «И Он [Иисус] пошел с ними [своими родителями] и пришел в Назарет; и был в повиновении у них». По мнению некоторых, это означало, что Иисус по-прежнему должен слушаться своей матери и потому исполнит то, о чем она попросит. Возможно, здравый смысл, проявленный Эразмом в этом вопросе, покажется банальным, но он имел огромное значение: он, словно клин, расколол доктрину о ходатайстве Марии перед Ее Сыном, которая (как мы видели в гл. 1, с. 44–48) пронизала все народное благочестие на Западе. И это угрожало одному из величайших принципов западной средневековой набожности, гласившему, что к Богу можно и нужно приближаться через Его придворных – святых [65].

Эразм столкнулся с одной богословской проблемой, зависящей от использования аллегории, которая позже причиняла беспокойство как протестантам, так и католикам; это была повсеместная вера в вечную девственность Марии – в то, что она оставалась девой всю жизнь. Большая часть традиционных аргументов в пользу этого верования, не имевшего прямого обоснования в Священном Писании, строилась на аллегорическом толковании фрагмента из Книги пророка Иезекииля (Иез 44:2), где говорится о закрытии ворот, в которые мог войти только Господь, а затем подкреплялась притянутым толкованием на греческом и латинском языках изначально еврейского пророчества Исаии, гласившего, что молодая женщина (о «девственнице» на иврите не сказано) примет во чреве сына Иммануила (Ис 7:14). Эразм не мог толковать эти тексты так, как делал это Иероним. В ответ на протесты пораженных читателей, вызванные его комментариями, Эразм изложил свою позицию точно: «Мы верим в вечную девственность Марии, хотя об этом не говорится в священных книгах». Другими словами, Эразм признал древнее утверждение о существовании важных тем, которые требовалось принять на веру – не потому, что о них говорилось в Библии, а потому, что их истинность утверждала Церковь. Эразм коснулся вопроса, которому предстояло стать одной из главных проблем Реформации и с которым сталкивались все, кто призывал к возвращению христианства ad fontes. Содержала ли Библия всю святую правду? Или существовала традиция, хранимая Церковью независимо? Противопоставление Священного Писания и традиции стало неотъемлемой частью споров, не давших окончательного результата ни одной из сторон, на что бы те ни притязали [66].