Ренессанс XII века

«Папская книга» нашла множество подражателей среди историков епископств, как это было в Равенне, Ле-Мане, Осере и Туле, но к XII веку они начинают более свободно выражать дух времени. Таким образом, древний цикл «Деяний епископов Ле-Мана» оказался в руках автора с классическим вкусом и слабостью к рифмованной прозе – еще одна примета времени. На месте хартий, обычно вставлявшихся в текст, появились фрагменты стихов. О поэте Хильдеберте Лаварденском мы читаем, что утонченность его песен была столь широко известна, что даже красноречия Цицерона не хватило бы, чтобы оценить ее по достоинству. «Деяния епископов Камбре», одно из лучших сочинений этого жанра в XI веке, получили стихотворное продолжение, хотя и не в классическом стиле. Широко известные в XII веке «Деяния епископов Трира» демонстрируют большой интерес к стародавним временам. Это выражается не только в свободном использовании «Записок о Галльской войне» Цезаря, но и в попытке приписать этому прославленному городу доримское происхождение, которым он обязан некоему Требету, сыну Нина (ок. 2000 года до н. э.), чьи потомки воспевались в латинских эпитафиях и якобы стали творцами римских памятников в Трире, например сохранившихся ворот Порта Нигра. Подобные легенды происхождения городов характерны не только для Средневековья, но и для итальянского Ренессанса.

Уильям Мальмсберийский в своих «Деяниях английских епископов» (Gesta pontificum Anglorum), доведенных до его собственного времени (1125), решил обратиться к более широкой и также достойной, скорее, более позднего времени теме – истории английского епископства и монастырей. Общий шаблон, как и идея, заимствованы, конечно, у Беды Достопочтенного, что тем не менее никак не обедняет автора, который предлагает множество собственных наблюдений, более полно представленных в его отдельной истории Гластонберийского аббатства. «Деяния епископов» совпадают с «Деяниями королей», которые тоже вдохновлены Бедой, но, получив затем продолжение, стали ценнейшим источником об эпохе автора. Уильям занимает достойное место в английском историописании как

первый после Беды, кто попытался детализировать даты и события и придать им систематическую, причинно-следственную связь, которая дает им право именоваться историей. Он, безусловно, стремился к мастерству историка, и в некоторой степени ему удалось проследить развитие институтов, результаты принятия политических мер и тенденции, вызванные значимыми событиями. Он гордился, и не без оснований, своим мастерством в определении характера событий и старался, как ему подсказывал не в меньшей степени, чем чувство исторической справедливости, инстинкт самосохранения, быть честным и беспристрастным с точки зрения династических партий. Он пользовался привилегией своей смешанной крови, чтобы занять нейтральную позицию в соперничестве нормандцев и англичан. Он был человеком большой начитанности, безграничного усердия, передовой учености и автором глубоких исследований во многих областях знания. Если результат получался несоразмерным этому, то он был по крайней мере ближе к историческому идеалу, чем все то, что было написано до него[163].

Провести грань между церковной и светской биографиями довольно сложно, поскольку великие клирики в то же время были и феодалами, а биографии светских сеньоров в основном писались клириками или капелланами. Достойным упоминания исключением является текст 1096 года, носящий имя своего автора, Фулька IV Ле Решена и рассказывающий об одном из графов Анжуйских. Повествуя об одном из великих феодальных семейств Франции, этот фрагмент пропитан духом феодальной эпохи, нигде так ярко не выраженным, как в следующей истории жизни графа Жоффруа II Мартела: