Россия и кочевники. От древности до революции

Интересным фактом была деятельность экспедиции по борьбе с сифилисом в Букеевской Орде. В октябре 1874 г. оренбургский генерал-губернатор сообщил в МВД, что в ней «находится большое количество киргизов[602] – или больных сифилисом, или носящих следы этой разрушительной болезни. Сифилис встречается большей частью в застарелых формах». В январе 1875 г. Медицинский департамент МВД постановил командировать в Орду сроком на три года трех врачей и трех повивальных бабок для лечения кочевников от сифилиса. Расходы на экспедицию были возложены на государственное казначейство, а устройство «особых сифилитических больниц, если таковые окажутся нужными», – на бюджет самой Орды (расходы на каждую больницу могли составить примерно 1 тыс. руб.). В мае 1875 г. Государственный совет утвердил эту инициативу[603].

Правительство пыталось урегулировать земельный вопрос, который уже давно был камнем преткновения в отношениях с кочевым населением. Так, поземельные споры часто возникали во взаимоотношениях кочевников и казаков относительно стойбищ, водоемов, скотопрогонных дорог. При этом власти закономерным образом чаще становились на сторону казаков[604]. В Забайкалье было принято решение о межевании земель, что должно было решить споры насчет «кочевых» территорий[605]. Наконец в 1886 г. был принят закон о передаче земель в бессрочное пользование кочевниками. Но и он не смог решить проблему. В России было распространено мнение, что кочевники получили слишком много земель, которые были им на самом деле не нужны, и их права на эти земли являлись «отвлеченнейшей фикцией»[606].

Понимание кочевой цивилизации в России на рубеже XIX и ХХ вв. несколько улучшилось. Н. Дингельштедт критиковал взгляды, которые были распространены «в разных канцеляриях», что кочевание является «только особым видом безделья и результатом лености и апатии кочующих народов»[607]. В. Бенкевич, который занимался изучением казахской степи, подчеркивал, что причины кочевания «кроются не в каких-либо влечениях и симпатиях киргиз»[608] или «в их сильно раздутой лености», а «это… прямое приспособление к свойствам климата, почвы, растительности и орошения степей», причем сделанное «с успехом». В. Бенкевич сделал вывод, что в степи «развитие земледелия никогда не мыслимо», иначе бы казахи, как «народ понятливый и практичный, давно бы переменили форму своей жизни и хозяйства». Он выявил, что казахи «не прочь заниматься земледелием, и занимаются, но выбирают для этого места, могущие гарантировать труд земледельца». В. Бенкевич сделал совершенно обоснованный вывод, что нельзя «увлекаться стремлением сделать всю степь оседлой и земледельческой»[609].

Военный губернатор Уральской области К.К. Максимович (1893—1899) отмечал, что в этом регионе казахи не пользовались льготами по переходу на оседлость и земледелие ввиду того, что это «не соответствует местным потребностям». Военный губернатор Семипалатинской области А.Ф. Карпов (1891—1901) подчеркивал, что кочевников принудить перейти в оседлое состояние «невозможно никакими искусственными мерами, пока к этому их не побудит непреодолимая сила экономических условий». А такие условия, как он считал, скорее всего и не возникнут, т.к. значительная часть степных территорий пригодна исключительно для скотоводства[610].

Кроме того, для понимания сущности кочевания как особого хозяйственного уклада необходимо было четко отделить его от бродяжничества, борьба с которым как с тяжелым «общественным недугом»[611] была развернута в России. Очевидно, что малосведущие в жизни кочевников чиновники и обыватели могли путать кочевание и бродяжничество. В. Бенкевич подчеркивал, что «кочевать – это не значит вести бродяжнический образ жизни, кочевки – это вещь регламентированная и явление, правильно совершающееся. Каждый аул и каждая волость кочуют из года в год по определенному направлению на известные места, на которые имеют право»[612].

Скептическое отношение к земледельческому освоению «кочевых» земель у специалистов, понимавших сущность жизни кочевников, было вызвано осознанием возможных экологических последствий массовой распашки степных территорий. Об этом, в частности, предупреждал член Тургайского областного правления А.И. Добромыслов. Он отмечал, что тонкий плодородный слой почвы легко выдуваем и быстро истощим, следовательно, развитие земледелия здесь будет происходить экстенсивным путем. Рентабельность его будет низкой, а эрозия почвы пагубно скажется не только на земледелии, но и на скотоводстве, наиболее ценные угодья которого будут изъяты в пользу земледельческой колонизации. Появятся бросовые земли, которые станут еще одним препятствием для скотоводства. Брошенные участки восстановят достаточный растительный покров только через 10—20 лет. Поэтому альтернативой земледелию в степи могло стать, помимо кочевого, интенсивное скотоводство, как в Австралии и Аргентине[613]. Можно только поразиться прозорливости дореволюционных специалистов, которые предвидели последствия освоения миллионов гектаров целины, начатого в 1950-е гг.