Россия и Ливония в конце XV века: Истоки конфликта

3. Фегезак предположил, что благосклонность, с которой встретили в русской столице посольство Хильдорпа, была вызвана обилием дорогих даров, врученных от имени магистра русскому государю[895]. По счету на их оплату, который три года спустя известный своей рачительностью Плеттенберг переслал ревельским властям, цена была немалой[896]. Думается, что сказался сам факт обращения магистра Плеттенберга к Ивану III, желавшему вести переговоры с государем «Лифляндской земли». Магистр Ливонского ордена воспринимался русскими как государь всей Ливонии, именовавшейся в летописях «мистровой землей». Ни ливонский епископат, ни тем более города не казались Ивану III достойными диалога.

Доклад Хильдорпа на ландтаге должен был внушить некоторый оптимизм, хотя недоверие к русским и страх перед их угрозой после событий 1494 г. так до конца и не исчезли. Об этом можно судить по письму Плеттенберга, отправленному вскоре после ландтага: «Мы хотим сообщить о действиях, недавно предпринятых русскими, а именно о том, что в прошедшую зиму ливонские государства находились в состоянии значительной опасности, из-за чего эти государства с большим ущербом [для себя] собрали ополчение (uffrastinge). Не считаясь с большими тратами и денежными расходами, мы направили посольство к великому князю Московскому, которое потом долго не возвращалось. Но поскольку мы ожидали его возвращения из Москвы, то на четвертое воскресенье Великого поста [29 марта] мы созвали ландтаг. Туда-то и прибыли наши послы, сообщившие нам и всем ливонским землям помимо прочего, что великий князь Московский приказал им сказать о том, что новгородцы и псковичи обязаны соблюдать мир, для чего к нам будет направлен их епископ; но поскольку великий князь чрезвычайно коварен, а его действия крайне обманчивы, то от лица всех сословий [ливонским] государствам было предписано проявлять доверие к этому [заявлению] и собираться с силами и возможностями [для организации обороны]. И хотя эти государства не могли выказать подозрений, однако от лица всей страны и всех ее сословий было решено от имени господ прелатов, гебитигеров, рыцарства и городов прямо сейчас направить за солдатами и обеспечить их содержание, а кроме того, позаботиться о пушках, боеприпасах, лошадях и вооружении. Таким образом эти государства подготовятся к оказанию серьезного сопротивления великому князю, о чем мы уже писали его милости [верховному магистру]»[897]. Неверие Плеттенберга в добрые намерения Ивана III было искренним и обусловленным безосновательным, с точки зрения ливонцев, нарушением договоров. Решения ландтага касались организации обороны Ливонии, но не наступательных операций.

Во время первого посольства Иоганна Хильдорпа великий князь продемонстрировал намерение нормализовать ситуацию и даже обещал направить к магистру послов. Вскоре в Нарву прибыл гонец из Новгорода с письмом наместника Якова Захарьевича нарвскому фогту и письмами пленных в Ревель. Фогт писал магистру: «Я его спросил, разве он не знает, что теперь ревельцы и русские держат заложников друг от друга, и если ревельские купцы его не отпустят в Новгород или причинят ему вред, он придет потом жаловаться на меня, что я его, дескать, не предупредил. Но я охотно могу поклясться [в его безопасности] там, где простирается моя область». Фогт хотел узнать, что ему следует делать с этим посланцем и теми, кто еще может появиться в будущем[898]. Возможно, мы имеем дело с завязкой диалога между Ревелем и Новгородом. Магистр дал разрешение на проезд гонца до Ревеля[899], и тот, видимо, справился с поручением.

Наблюдавшееся весной 1495 г. потепление в отношении Ивана III к Ливонии, возможно, было связано с тем, что летом заканчивался срок русско-шведского перемирия 1493 г. вслед за чем следовало ожидать начало войны Московского государства со Швецией. Ливония могла выступить на стороне Швеции, и тогда перед русскими войсками, которым предстояло действовать в Финляндии, встала бы проблема ведения боевых действий на два фронта. Да к тому же в преддверии войны Иван III не мог не почувствовать нехватки металла, пороха, селитры, лошадей — всего того, что давала его государству торговля с ливонскими городами.

На переговорах зимой и ранней весной великий князь впервые четко обозначил Иоганну Хильдорпу условие предоставления пленным ганзейцам свободы: в знак доброй воли Рига и Ревель были обязаны отпустить русских купцов. Плеттенберг предполагал подобное, и зная об упорном сопротивлении ревельских властей любому внешнему давлению, еще на мартовском ландтаге попытался сделать так, чтобы русские заложники были переданы в его, магистра, распоряжение, и просил представителей ливонских «сословий» доверить ему все полномочия по ведению переговоров с великим князем. Его предложение было одобрено, только посланцы Ревеля заявили, что не пойдут на такой шаг без санкции Любека, продолжая рассчитывать на содействие великого князя Литовского[900].