Россия и Ливония в конце XV века: Истоки конфликта

Представители городов выполняли указания главы ливонской конфедерации, а их поведение на нарвской встрече отражало глубокие перемены, происходившие в настроении магистра, постепенно убеждавшегося в бесполезности поиска компромисса с великим князем Московским. Еще до начала переговоров, в январе 1498 г. штатгальтер Вильгельм фон Изенбург, принявший бразды правления после Иоганна фон Тифена, получил от Плеттенберга письмо с предсказанием провала предстоящей встречи, после чего Ливонии придется вступить в тяжелую войну. При таком исходе и он сам, и ливонские «сословия», чьи позиции ливонский магистр узнал во время превентивных совещаний, намерены защищать страну от агрессии с оружием в руках[1088].

На этом фоне слова ливонское заявление в Нарве звучит как манифест нового подхода к разрешению русско-ливонских противоречий, гораздо более жесткий и бескомпромиссный, нежели ранее. Русские потребовали от ливонцев полного удовлетворения своих претензий, но никаких гарантий выдачи четыре пленников и имущества не предоставили. Ливонцы, наученные горьким опытом безрезультатных уступок, приняли решение покончить с этим. Перемены в поведении ливонцев не предусматривались инструкциями русской делегации от государя, что и стало причиной срыва переговоров. Как сказал по этому поводу Раймар Кок: «Переговоры закончились безрезультатно, и каждый поехал восвояси»[1089].

Иван III отреагировал на это с сильным раздражением, что ощутили пленные ревельцы. Вскоре их перевели из Новгорода в Москву[1090], и условия содержания вновь ужесточились. В русскую столицу не доходили денежные и продуктовые передачи, которые доставлялись в Новгород родными и земляками; их полностью изолировали от общения с внешним миром. Лишь временами от доброхотов из числа стражников да от случайных посетителей, которых из каких-то своих соображений иногда допускал к ним в темницу великий князь, они узнавали новости о положении дел на родине и в ганзейских городах. Об этом они сообщили в письме, которое удалось переслать в Любек: «Из Литвы и из Швеции мы узнаем, что нас, бедных и несчастных людей, все позабыли, а также нам говорили и русские и литовцы, которые приезжали сюда из Литвы и побывали недавно в городе Данциге, как вы это должны знать, что вы пребываете в подготовке к морскому походу с подобающими припасами и солдатами. О, Господи! Слушать это нам было прискорбно, и плохая весть, которую мы никак не предполагали от вас [получить], что вы таким ужасным образом должны были нас позабыть, а мы здесь достойным сожаления образом оставлены среди этих псов (manck dussen hunden) в тяжелых оковах, тюрьме и унижении. А ведь мы, несчастные люди, находимся здесь и провели здесь уже четыре года не сами по себе, а за всю Ганзу. И если никто из Ганзы, как мы слышим, не предполагает [сделать] больше того, что должен [сделать] милосердный Господь, то нам самим следует придумать, как нам отыскать другой способ сохранить наши жизни и достояние»[1091].

Это письмо явно не подвергалось перлюстрации, из чего можно заключить, что до адресатов оно добиралось с оказией, скорее всего через тех самых литовцев, с которыми пленникам удалось свидеться. В нем содержалось и печальное известие: «Один наш собрат, а именно Герман Зварте (Swartow), почил в Бозе, да смилуется над ним Господь». Осуждая действия руководства Ганзы, которое их «забыло», пленники вместе с тем продолжали надеяться на его содействие: «Кроме всего, если так случится, что вы будете отправлять послов [к великому князю], ради Господа, не забудьте о нас, о чем мы вас просим»[1092]. Но помощи от Ганзы они так и не получили. После провала Нарвских переговоров магистр Плеттенберг также утратил к ним интерес. Отчасти его извиняет то, что с весны 1498 г. обострилось положение на русско-ливонской границе и он занялся подготовкой страны к надвигающейся войне. Можно предположить, что после переговоров в Нарве он точно знал, что судьба граждан Ревеля ганзейское руководство не слишком волновала, а потому не могла служить мотивом для получения им от «заморской» Ганзы финансовой помощи. Надо также учитывать, что переговоры с русскими оказались для магистра чрезвычайно дорогостоящими. Еще в 1495 г., в самый разгар кампании по освобождению пленных ганзейцев, Плеттенбергу удалось получить от Ревеля и Дерпта обязательства взять на себя расходы по организации посольств, но получить деньги оказалось не в пример труднее. В 1498 г. магистр напомнил Ревелю о данном обещании и даже выслал городскому совету счет на оплату своих расходов, напомнив, что следует также оплатить услуги дипломатов Хильдорпа и Пеперзака, сыгравших важную роль в деле освобождения ганзейских пленников. Ревель сделал попытку переадресовать просьбу магистра «заморской» Ганзе, сославшись на собственную неплатежеспособность[1093]. Не только желания, но и возможности продолжать тягостные и бесперспективные хлопоты по поводу пленников у магистра Плеттенберга в 1498 г., по-видимому, не стало.