Россия и Ливония в конце XV века: Истоки конфликта

Вольтер фон Плеттенберг относится к числу тех немногих политических деятелей, которых историки, принадлежавшие к различным конфессиям и обладавшие разными политическими пристрастиями, на протяжении нескольких столетий характеризовали преимущественно с положительной стороны. «Из всех, кто когда-то обладал властью в Ливонии, ни по мудрости, ни по величию деяний не выделяется так, как названный Вольтер», — писал о Плеттенберге в 1551 г. Томас Хорнер[289], и эту характеристику в дальнейшем не оспорил никто из ливонских хронистов, включая протестанта Рюссова, который «со страстным темпераментом проповедника-моралиста» осуждал развращенность и богопротивное поведение братьев-рыцарей Ливонского ордена. Кристиан Кельх в XVII в. возвел Плеттенберга в ранг самого выдающегося магистра Ливонского ордена, соединившего в себе «ум, смелость и счастье… храброго солдата и мудрого правителя»[290], это подтвердили и историки Просвещения, которым насыщенная событиями эпоха Плеттенберга давала богатый материал для придания убедительности их представлениям об идеальном правителе[291]. Немецко-прибалтийская историография XIX — начала XX в. восславила в нем героя, который «сделал для Ливонии не меньше, чем Аэций для Рима»[292]. Главной его заслугой признавалось сохранение немецкого присутствия в Прибалтике, которое уже тогда, в начале XV в., находилось под угрозой «нового славянского заселения». Балтийские немцы причисляли Плеттенберга к тем великим людям, которых почитают как «носителей божественной воли», и полагали, что его величие нельзя приуменьшить лишь потому, что он «выступал в то время, когда переживало закат старое рыцарство»[293].

К. фон Ширрен внес в разработку исторического портрета Плеттенберга дополнительные нюансы. Указав на важный вклад магистра в дело формирования ливонской государственности, он заметил, что тот в силу своей «осторожной мудрости» не пошел по пути преобразований, который открывала ему эпоха Реформации, и не сумел тем самым обеспечить в Ливонии торжество «свободы». «Превыше всего для него было спокойствие и единение в стране», поэтому он предпочитал ненасильственные действия ожесточенному противоборству и, как следствие, «противостоял обстоятельствам, не распоряжаясь ими»[294]. Под влиянием идей Ширрена позитивные оценки личности Плеттенберга стали дополняться непривычной нотой скепсиса. «Задачу, которая потребовала от него стать политическим преобразователем (Regenerator'ом) Ливонии, он так никогда и не выполнил»[295], — читаем мы отзыв Т. фон Шимана. «Сила и слабость его [Плеттенберга] натуры — в консервативности, — вторил ему Э. Зерафим. — Он сдерживал появление новых форм общественной жизни и стремился к решению вопросов мирными средствами, компромиссами»[296]. Место Плеттенберга-реформатора, превозносимого историографией XVIII в., занял Плеттенберг-консерватор, защитник средневековых форм государственного устройства и норм поведения. Историки второй половины XIX в. всячески подчеркивали верность Плеттенберга рыцарским обетам и орденской дисциплине[297], в чем они обнаружили слабость его внутренней политики.

В канун Первой мировой войны он окончательно превратился в кумира прибалтийских немцев. В 1914 г. мюнхенская газета представила ряд публикаций о выдающемся вкладе ливонского магистра-немца в борьбу с «русской угрозой»[298]. Ту же направленность обнаруживает биографическая справка многотомного энциклопедического издания «Ostsee und Ostland», вышедшего уже в ходе войны[299].

В 1920-х гг. Л. Арбузова создал один из лучших исторических портретов Вольтера фон Плеттенберга. Магистр предстает сложной и противоречивой натурой, но наделенной прекрасным политическим чутьем и умением придавать своей политике верную направленность. Именно ему Ливония была обязана «бескровной» Реформацией, отсутствием проявлений религиозного фанатизма и кровавых эксцессов «охоты за ведьмами»[300]. Концепция Л. Арбузова стала отправной точкой для многих прибалтийских и немецких историков 20–30-х гг. XX в. — В. Ленца, О. Поорта, П. Йоханзена, Ф. фон Клокке и др. Со времени выхода в свет очерка Г.-Ф. Блюнка начинается жизнь Плеттенберга в качестве героя исторических романов[301].

Качественно новый этап обращения историков к личности магистра Плеттенберга начался в середине 1980-х гг., когда по инициативе Н. Ангермана был опубликован специальный сборник статей. В нем помещены также фрагменты источников, хронологические таблицы, иллюстрации и карты. Кроме того, Ангерман выпустил небольшой биографический очерк[302]. O жизни и деятельности магистра было опубликовано также несколько статей[303]. Можно упомянуть и сборник 2001 г. под редакцией Н. Ангермана и И. Мисанса[304].