Россия и русские. Книга 2

Пожалуй, самая странная ситуация сложилась именно вокруг русских. Они занимали ведущее положение в ЦК КПСС, в Вооруженных силах и структурах госбезопасности. Их язык всегда принимался и иногда преобладал во всех союзных республиках. Российская история и русская культура изучались во всех средних и высших учебных заведениях. В то же время многие русские чувствовали, что власти намеренно заглушают их национальное самосознание. Лидером национального русского движения был Александр Солженицын. В «Письме к советскому руководству», написанном в 1974 г. (оно было опубликовано на Западе и, естественно, запрещено в СССР), он досконально перечислял все людские потери, понесенные русским народом в результате террора, бездумно проводившейся урбанизации, индустриализации, коллективизации, участия в международном терроризме и «мировом революционном процессе». Он приводил также огромные цифры потерь человеческих жизней от такого порока, как пьянство. Он выдвигал обвинение в том, что русская культура и православная религия уничтожались цензурой и подвергались гонениям во имя безликой интернациональной идеологии. Он предлагал отказаться от международных обязательств России (по отношению к мировому революционному движению) и от внутренней политики, связанной с перенапряжением всех сил и средств ради развития тяжелой промышленности, и углубиться в себя, используя возможности для усиления развития сельского хозяйства, ремесел, мелкомасштабного производства, а также для более серьезной разработки природных богатств Сибири.

Хотя к началу 1970-х гг. работы Солженицына уже давно были запрещены, а сам он в 1974 г. выслан на Запад, в России значительная часть интеллигенции и людей с высшим образованием разделяли его взгляды. Они прекрасно понимали, что имперские интересы России преобладают над этническими и гражданскими интересами русского народа. Как мы уже видели, один или два литературных журнала стали носителями русской национальной идеи, которая воплощалась в «деревенской прозе», то есть произведениях, рассказывавших о деревенской жизни и напоминавших о солидарности крестьянских общин в эпоху до урбанизации. К этим произведениям относились терпимо, возможно, они даже приветствовались идеологическим руководством. Их авторы были первыми, кто рассказал правду о царившей в деревне нищете и даже часть правды о том, что там происходило во время коллективизации. Ранее эти факты всегда были скрыты за завесой официальной риторики^{431}. У них было много читателей, и это служило показателем того, что многие хотят знать, как стать русским, не зависимым от империи.

Во времена Брежнева в официальной политике государства по отношению к религии не произошло каких-либо фундаментальных изменений. Скорее, ее методы стали применяться не так рьяно, как раньше. Отчасти это было связано с появлением полустихийного религиозного диссидентского движения, которое через сеть своих активистов наладило связи с зарубежными средствами массовой информации. Активнее всех были баптисты, отколовшиеся от своей официальной церкви и отказывавшиеся соблюдать ограничения, налагавшиеся на вербовку новообращенных. Они основывали свои воскресные школы, летние лагеря. У них имелись даже свои печатные издания и группы для оказания помощи преследуемым или находившимся в заключении собратьям. Многие молодые люди не скрывая носили нательные крестики или коллекционировали иконы, что представляло собой один из методов самоутверждения, шедших вразрез с общепринятыми нормами. Но это также могло быть и выражением поиска молодежью духовных ценностей, которых они не видели вокруг себя в повседневной жизни.

Самым важным, однако, было то, что религия стала проявлением возрождающегося русского патриотизма, который в других областях пользовался осторожной поддержкой Брежнева. Писателям, особенно принадлежавшим к школе «деревенской прозы», разрешалось писать о церквах и иконах как символах преемственности русской национальной традиции; им даже позволялось в сдержанной манере положительно отзываться о православных верующих, которые могли считаться «столпами» устойчивости общественной морали^{432}.

К началу 1970-х гг. этнические конфликты стали затрагивать сферу, которая до этого казалась олицетворением многонациональной солидарности советского общества. Этой сферой являлась армия. В ней процветала так называемая дедовщина, когда новобранцы, особенно из Прибалтийских республик, с Кавказа или из Средней Азии, подвергались преднамеренной травле старшими по сроку службы солдатами. Эти злоупотребления часто приводили к серьезным увечьям или даже гибели молодых солдат, что, в свою очередь, порождало месть и межнациональные столкновения. Вооруженные силы переставали быть «школой интернационализма», как их называл Брежнев^{433}.