Россия и русские. Книга 2

Апокалиптическая политика Ленина находилась в полном соответствии с духом его времени. Отчасти из-за слабости Православной церкви двадцать предреволюционных лет стали временем бурного религиозного и культурного эклектизма, весьма изобретательного, но в то же время совершенно недисциплинированного, в,котором почти каждый человек, возжелавший серьезного к себе отношения, вынужден был провозглашать если не собственную революцию, то, во всяком случае, собственное откровение.

В этих условиях русская культура окончательно отошла от реализма и утилитаризма и в конце концов прибилась к тому новому состоянию, которое называли «искусством для искусства». А главными его провозвестниками стали символисты. Однако вскоре обнаружилось, что все, чему так страстно поклонялись символисты, на самом деле было не автономным искусством, а еще более амбициозным проектом преобразования жизни в соответствии с новым и более глубоким проникновением в реальность. Решительно отвергая однобокую и слишком упрощенную эпистемологию (теорию познания) Чернышевского, символисты пришли к выводу, что ощущаемая материальная действительность — всего-навсего ворота в более глубокую духовную сущность, проникновение в которую является истинной задачей художника. Причем происходит это в результате не столько эстетического восприятия мира, сколько религиозного откровения. Владимир Соловьев, чьи идеи легли в основу мировоззрения символистов, считал, что искусство имеет своей целью примирение небесной благодати и земной жизни, чтобы в конце концов преобразовать действительность. Андрей Белый, один из ведущих символистов России, откровенно заявил о том, что «искусство при помощи мрамора, красок, слов создает жизнь Вечной Жены», а творчество, проведенное до конца, непосредственно переходит в религиозное творчество — в теургию»^{157}.

Для него революция была неотъемлемой частью этого процесса, трагической и противоречивой, но тем не менее совершенно неизбежной. «Акт революции двойствен, — писал он, — он — насильственен; он — свободен; он есть смерть старых форм; он — рождение новых»^{158}. В том же духе интерпретировал русскую революцию и поэт-символист Александр Блок, рассматривая ее в качестве нового скифского нашествия из глубины степей, которое должно было разрушить и очистить старое российское общество, а затем и всю европейскую цивилизацию. В своей последней поэме «Двенадцать» он изобразил петроградских красногвардейцев как библейских апостолов, во главе с самим Иисусом Христом.

Появившееся несколько позже поколение футуристов едко высмеивало символистов за их «мистицизм», но в своих более отдаленных перспективах они мало чем от них отличались и тоже считали, что отживающий старый мир переживает кризис, который неизбежно приведет к вселенским потрясениям и рождению нового мира и нового человека. Владимир Маяковский, один из самых известных поэтов того поколения и убежденный в юные годы большевик, был абсолютно уверен, что революция станет грандиозной очистительной силой. Погруженные с головой в современную городскую жизнь с ее техникой, спортом и средствами массовой коммуникации, футуристы призывали «выбросить Пушкина, Достоевского, Толстого и всех других классиков» за борт «корабля современности» и обновить язык литературы различного рода неологизмами, извлеченными из чрева городской жизни. Искусство, таким образом, должно оживить саму жизнь и сделать возможным создание «нового человека»^{159}.

Коммунистические лидеры взяли на вооружение многое из подобных идей. Для. них культура оказалась гораздо более важной сферой деятельности, чем для царей. Именно идея создания «нового человека», более гармоничного, более разностороннего и более сознательного, чем все предыдущие поколе-_ч ния, придавленные веками классовой борьбы и разделения труда, придавала революции невероятную силу поступательного движения, а затем и обеспечила массовую поддержку новому Советскому государству. Вооруженный новейшей технологией и правильной теорией социальной революции, «новый советский человек» должен преобразовать природу и всецело приспособить ее для нужд человека. «Он укажет, где быть горам, а где расступиться, — писал в свое время Троцкий. — Изменит направление рек и создаст правила для океанов». И непременно соединит свои новаторские способности с лучшими качествами человека эпохи Возрождения. «Человек станет несравненно сильнее, умнее, тоньше; его тело — гармоничнее, движения ритмичнее, голос музыкальнее... Средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гете, Маркса. Над этим кряжем будут подниматься новые вершины»^{160}.