Россия. Путь к Просвещению. Том 2

Смит считал, что соображения красоты или пользы могут усилить либо ослабить чувство долга, но не способны подавить естественные нравственные убеждения. Они сильно влияют на человеческую жизнь, но не затрагивают самого главного. Люди зачастую хотят заполучить предметы роскоши, испытывают извращенное удовольствие при виде изящных механизмов. По его мнению, мнимые удовольствия от богатства и величия – это полезный самообман, который побуждает возделывать землю, строить дома, менять облик мира, но не сильно влияет на распределение немногих благ, которые действительно необходимы для жизни [Смит 1997: 185]. С точки зрения политики мы участвуем в общественных делах из-за стремления к удовольствию, но это не может изменить конечной ценности той или иной формы правления, которая уважается в зависимости от степени благоденствия подданых [Смит 1997: 186]. Смит саркастически заметил, что гуманное управление и общественный дух могут даже противоречить друг другу: «Можно ли представить пример менее гуманного человека и более одаренного чутьем общественного блага, чем знаменитый законодатель Московии [Петр Великий]?» [Смит 1997: 186]. В целом, по мнению Смита, гражданское правительство – это лишь несовершенное лекарство от изъянов общественной мудрости и добродетели [Смит 1997: 188].

Смит не считал, что мимолетная мода и обычаи существенно влияют на нравственность. Когда мода и обычаи совпадают с естественными представлениями о добре и зле, «то они делают наши чувства более тонкими и усиливают естественное отвращение к пороку». Когда же человек попадает в общество, в котором обычаи расходятся с естественными началами нравственности, он «теряет не только всякое ощущение неправильности подобного поведения, но и ощущение его чудовищности» [Смит 1997: 200]. Однако ни обычай, ни мода не в состоянии внутренне оправдать порочное поведение. Тиран вроде Нерона всегда будет считаться тираном; неумелый правитель, подобный императору Клавдию, всегда будет вызывать презрение и насмешку [Смит 1997: 199].

Смит замечает, что в разных обществах может различаться как степень вежливости, так и степень развития той или иной добродетели [Смит 1997: 203–204]. Однако это различие, как правило, «не простирается на поступки и на предметы, имеющие серьезное значение» [Смит 1997: 208]. В редких случаях, когда те или иные обычаи нарушают моральные принципы (он приводил в пример законы, разрешающие детоубийство), им можно и нужно сопротивляться и менять их, ибо «какое же общество может возникнуть, если им приняты бесчеловечные нравы вроде упомянутых нами?» [Смит 1997: 209]. Смит был убежден, что все известные человеческие сообщества пришли к набору социальных норм, которые в основном соответствуют божественным заповедям; и что со временем исчезнут обычаи, противоречащие заповедям.

«Теория нравственных чувств» Смита произвела впечатление на Десницкого, который на публичной лекции в Московском университете в 1770 году заявил о своем намерении перевести книгу на русский язык. Однако перевод так и не появился в печати. А. Х. Браун предположил, что публикации воспрепятствовала Русская церковь, оскорбленная скептическим отношением Смита к религии [Brown 1975: 268, примечание 59]. Догадка Брауна на первый взгляд правдоподобна. Третью главу в части третьей «Теории нравственных чувств» можно было бы понять так, что человеческое нравственное чувство имеет приоритет над Божьим законом или что наше представление о Боге – это проекция человеческих страстей. Можно было также предположить, что размышления Смита о «ложной религии» во второй и третьей главах четвертой части равносильны отрицанию христианства непротестантских конфессий, а значит, и русского православия. Но и то и другое – домыслы, выходящие за рамки того, что действительно написано в тексте. Нигде в «Теории нравственных чувств» Смит не отвергает религию откровения. Его осуждение «ложной религии» направлено на воинствующий ислам и римский католицизм, а не на русское православие. Браун также не учел, что в 1770 году интеллектуальный климат в России благоприятствовал публикации западных трактатов, подобных труду Смита. В том году императрица вела оживленную переписку с самим Вольтером, причем скорее хвасталась этим, чем пыталась скрывать. Переписка началась в мае 1763 года и длилась до декабря 1777 года; 23 из 133 писем были написаны именно в 1770 году. Таким образом, именно в этот год их переписка достигла кульминации [Lentin 1974: 73–96]. Поэтому запрет духовной цензуры на публикацию перевода возможен, но маловероятен, поскольку приходилось принимать во внимание вкусы Екатерины.