Россия в XVIII столетии: общество и память

Надо заметить, что, согласно промемории Бежецкой воеводской канцелярии от 25 августа, имущество должника к этому времени уже было выставлено на продажу и не исключено, что и продано. Обращает на себя внимание, что на сей раз продажей дворянского имения (причем, в другом уезде) занимался не магистрат, а именно воеводская канцелярия, которая при этом жаловалась, что «сия промемория писана на простой бумаге за недачею от челобитчика гербовой бумаги, которой по Бежецкой канцелярии на производство употреблено шесть листов».[215] Интересно также, что уже после описываемых событий, в 1773–1774 гг. на имя Валмасова, как заимодавца, были выданы три векселя на общую сумму 265 руб., которые он опротестовал в Бежецком магистрате, и, таким образом, он, очевидно, не был совершенно разорен. При этом один из векселей – на 90 руб. – был выдан ему все тем же С. Л. Поповым. Не исключено, что необходимость занимать деньги возникла у состоятельного бежечанина вследствие многочисленных неприятностей, которые он претерпел от своего постояльца землемера М. П. Воейкова. Именно дом Попова арендовал и уездный предводитель дворянства И. М. Олсуфьев, а его интересы перед магистратом отстаивал Валмасов,[216] из чего можно заключить, что трех этих людей – Попова, Валмасова и Олсуфьева – связывали многосторонние деловые и личные отношения, причем взыскание денег по векселям вовсе не обязательно вело к разрыву этих отношений.

* * *

Изучение книг протеста векселей продемонстрировало информационные возможности этого вида источников. Оно показало, что они содержат многоаспектную информацию как по экономической повседневности, так и по социальной истории России XVIII в. Представленные данные подтверждают высказанное ранее предположение о том, что реальный уровень благосостояния горожан или, по крайней мере, их части был значительно выше, чем они это декларировали. При этом очевидно, что для воссоздания более масштабной и одновременно более детальной картины, необходимо привлечение и иных видов источников. То же можно сказать и о представленных здесь кейсах, связанных с определением социальной идентичности представителей различных социальных групп. Их обнаружение вновь указывает на необходимость реконструкции реальной структуры русского общества рассматриваемого времени во всей сложности ее соотношения и взаимодействия с существовавшей и действовавшей параллельно формально-юридической структурой.

Глава 2Честь и бесчестье в России XVIII века[217]

Концепт чести и бесчестья, как показано в многочисленных исследованиях, посвященных европейскому обществу средневековья и раннего Нового времени, выполнял важнейшую социальную функцию, с одной стороны, обеспечивая и защищая социальный статус индивида, а также семьи и корпорации, к которой он принадлежал, а с другой, обеспечивая единство общества в целом. На российском материале XVI–XVII вв. эта проблематика изучена в капитальной монографии американской исследовательницы Нэнси Шилдс Коллманн.[218] На основе анализа большого комплекса (более 600 дел) ранее не привлекавших внимания историков архивных материалов автор пришла к выводу, что «поскольку носителями чести были представители всех социальных категорий, даже холопы, это отражает природу московского общества и взаимоотношения общества и государства», причем «в Московии государство было связано с защитой чести значительно теснее, чем в современных ей европейских странах». Более того, «в России само государство было облачено в риторику чести».[219] Честь в Московской Руси, по мнению Коллманн, «была способом разрешения и предотвращения конфликтов», а также «дискурсом, определявшим способ взаимодействия людей в доме, семье, деревне», «она устанавливала социальный статус кво при помощи санкций, привязанных к социальному рангу», «распространяла идеализированное видение общества, объединенного честью, от царя до самого последнего подданного, и это

было механизмом социального единения».[220] Важным наблюдением, которое сделала американская исследовательница, является то, что в России раннего Нового времени человек был носителем не столько личной, индивидуальной, сколько коллективной чести. При этом в своей книге Н. Коллманн также отмечала, что по мере модернизации общества в Новое время происходит, с одной стороны, выделение личности из коллектива и индивидуализация сознания, а с другой, по мере изменения судебной системы, значение концепта чести, как инструмента социального единения, снижается.