Россия в XVIII столетии: общество и память

Несколько позднее к теме бесчестья на примере петербургских обывателей петровского времени обратилась О. Е. Кошелева.[221] Исследовательница задалась вопросом: «какой смысл скрывается за их словами, что именно они понимали под защитой чести?». Пытаясь ответить на этот вопрос Кошелева попыталась «четко определить, какие конкретные слова и действия расценивались как бесчестье».[222]Рассматривая вслед за Н. Коллманн и Л. А. Черной боярский приговор и указ Петра I 1700 г., историк пришла к выводу, что «брань не во всех случаях была бесчестящей в юридическом смысле, и в понятиях «бранить» и «бесчестить» имелась разница». Затем, проанализировав ряд судебно-следственных дел, она выделила ругательства, употреблявшиеся и воспринимавшиеся как бесчестье мужчинами и женщинами. В результате она пришла к выводу, что в первой четверти XVIII в., не смотря на петровские реформы, изменившие социальную структуру русского общества, «традиционная система защиты от «бечестья» не переставала столь же эффективно функционировать на всех уровнях общества… Она как старая, но прочная скрепа продолжала работать на единение государства и… подданных, помогая этой связи не рассыпаться окончательно».[223] Вместе с тем, Кошелева настаивает на существенных различиях в понимании чести и бесчестья в России, где, по ее мнению, эти понятия были связаны в первую очередь с социальным положением человека, и в Западной Европе, где они отражали главным образом личное достоинство. Сравнение их она считает некорректным. «Следует, – подчеркивает исследовательница, – отдельно сравнивать разные варианты защиты личного достоинства и разные системы единения власти с подданными, которое в России осуществляла защита от бесчестья».[224]

В более поздней работе, опубликованной сперва по-французски, а спустя некоторое время и по-русски, О. Е. Кошелева вновь подтвердила свою точку зрения, считая, что «Н. Колман ошибочно убеждена в том, что любое агрессивное действие и каждое бранное слово являлось «бесчестьем», подлежащим судебному преследованию»: «В суде, как ясно видно по судебному делопроизводству, на бумагу заносились не все подряд сказанные в конфликтах ругательства, а лишь наносившие удар именно по чести – социальному статусу. Оскорбления же типа «дурак», «урод», «подлец» и др. в судебных записях не встречаются, хотя, безусловно, они имели место в жизни. Иначе говоря, дела о бесчестье, как и родственные им местнические дела, не являются тем материалом, по которому можно судить о чести как личном достоинстве». Это объясняется тем, что «личное достоинство воспринималось в православной традиции как гордыня, и если его оскорбляли, то обиженный должен был по нормам душеспасительного поведения простить обидчика, не проявляя гордыни. Человек, озабоченный своей честью и достоинством, именовался спесивым. Защита личного достоинства не была общепринятым, престижным образом действий».[225]

На мой взгляд, высказанные О. Е. Кошелевой утверждения не во всем убедительны. Во-первых, такие слова, «дурак», «урод» и «подлец», конечно же, кажутся общеупотребительными, но можем ли мы быть уверены, что они действительно употреблялись, были столь же общеупотребительны, как в наше время, и при этом не становились причиной дел о бесчестье, если мы не встречаем их в исторических источниках? Представляется, что такое предположение, основанное на внеисточниковом знании, выходит за рамки, принятые в исторической науке. Во-вторых, можем ли мы также, на основании источников подтвердить, что самосознание людей рубежа XVII–XVIII вв. полностью совпадало с тем, что предписывала «православная традиция»[226], и обладаем ли мы инструментами, позволяющими различить защиту социального статуса от защиты личного достоинства?

Некоторые наблюдения над эволюцией концепта чести и бесчестья на материале XVIII века представлены в моей книге, посвященной повседневной жизни русской городской провинции, явившиеся результатом исследования конфликтов в г. Бежецке Ярославской губернии.[227] При этом «слово «бесчестье» как результат конфликтов обозначено авторами явочных челобитных» лишь в 15 % изученных документов. Однако, как отмечалось в книге, «даже когда само слово в челобитной отсутствует, оно, как правило, подразумевается и выступает основной причиной челобитья». При этом количество выявленных нерешенных дел подобного рода оказалось значительно больше, чем в базе данных, собранных Н. Коллманн, что позволило «сделать осторожное предположение, что в целом эти цифры отражают постепенное снижение значения слова «бесчестье» как регулятора внутриобщинных отношений и как категории, связывающей ее членов».[228]