Российское обществоведение: становление, методология, кризис

Психиатр и философ А. Курпатов просто изложил эту проблему: «Мы привыкли думать – так нас думать научили, – что либерализм невозможен без “свободного рынка”. А рыночники, надо отдать им должное, публика куда более прагматичная, и глядят они на человека без розовых очков “идеализма”, “гуманизма” и прочих бантиков… Если задуматься, связь между “гуманистами” и “рыночниками” может быть только патологической… Языковая игра, смешавшая “рынок” с “гуманизмом” через бессмысленно-невнятное понятие “свободы”, – это генетический дефект самой либеральной системы, а не конкретных людей. Даже этой “могучей кучке” может не хватить ума понять, к чему в конечном счете приведет вся эта лживая игра в либерализм, страдающий очевидной генетической патологией. Весь наш либерализм нуждается сейчас в системной и научно обоснованной гуманитарной экспертизе – “переоценке всех ценностей”» [192].

Немногие видные западные экономисты, которые могли в тот момент вставить слово в каком-нибудь интервью для советской прессы, тоже были в недоумении. Например, английский историк экономики Теодор Шанин в интервью «Известиям» (25 февраля 1989 г.) сказал: «Меня смущает, когда у вас говорят о свободном рынке Запада. Где он? Его нет. Скажем, цены на молоко в Англии определяет правительство, а не рынок».

Выбор в качестве образца для построения нового общества России именно США – страны, созданной на совершенно иной, нежели в России, культурной матрице, – не находит рациональных объяснений. Вот административная реформа 2004 г. В марте состоялось заседание круглого стола аналитического совета фонда «Единство во имя России». Открывая заседание, президент фонда политолог Вячеслав Никонов так обосновал изменения структуры и функций исполнительной власти («крупнейшие со времен Витте»): «Идет вестернизация, американизация структуры правительства, число министерств в котором почти совпадает с американским». Именно так – «американизация структуры правительства», иных доводов за выделение из министерств «агентств» не приводилось. Трудно сказать, какие беды пришлось бы еще испытать российскому народу, если бы у реформаторов действительно хватило сил загнать Россию в этот коридор.

Либеральный философ Дж. Грей пишет то, что знали и русские философы в начале ХХ в., и подавляющее большинство граждан СССР: «Значение американского примера для обществ, имеющих более глубокие исторические и культурные корни, фактически сводится к предупреждению о том, чего им следует опасаться; это не идеал, к которому они должны стремиться. Ибо принятие американской модели экономической политики непременно повлечет для них куда более тяжелые культурные потери при весьма небольших, чисто теоретических или абсолютно иллюзорных экономических достижениях» [104, с. 192].

Надо напомнить, что в момент выбора модели для реформы произошло резкое расщепление общества в ориентации на зарубежный опыт, можно даже говорить о двух противоположных векторах. В «общем» опросе населения 51,5 % опрошенных самым ценным назвали опыт Японии, а в опросе через «Литературную газету» (то есть среди интеллигенции) – только 4 % [193, с. 95]! Среди интеллигенции подавляющей являлась именно западническая ориентация, чего никак нельзя сказать о «массе».

Ориентация обществоведов на Запад была тем более иррациональной, что и целый ряд западных ученых предупреждал, что японская модель строительства капитализма гораздо более адекватна для России, чем западная. Дж. Грей писал: «Поразительный успех японской экономики послевоенного времени был достигнут отчасти благодаря политике ограждения внутреннего рынка – что очень важно учитывать России и другим постсоветским государствам, принуждаемым к свободе торговли западными советниками и институтами при отсутствии реальных шансов на то, чтобы стать конкурентоспособными на мировых рынках. Японский пример действительно в значительной мере ближе к историческому опыту и современным условиям России, чем любая западная модель, да и чем любая другая незападная, включая китайскую, и она заслуживает самого тщательного изучения теми, кто принимает политические решения в России, Средней Азии и, возможно, в других регионах постсоветского мира» [104, с. 103].