Российское обществоведение: становление, методология, кризис

Не менее красноречиво совсем недавнее событие – конфискация части депозитов, хранившихся в банках Кипра, для покрытия государственного долга. Это – акция незаконной конфискации частной собственности, «священной и неприкосновенной». Она важна как прецедент, который в США и Европе может стать нормой.

Депутат европарламента Н. Фарадж сказал в интервью (19 марта 2013 г.): «Даже в своих самых мрачных прогнозах относительно того, что брюссельские бюрократы сделают для поддержания разваливающейся Еврозоны, я не предполагал, что они прибегнут к воровству – а именно так это все и называется. Это воровство. Это нарушение гарантии неприкосновенности вкладов, данной ими же в 2008 году. На более высоком уровне это нарушение важнейшего принципа верховенства закона, одной из основ Западной цивилизации. Поэтому центральные планировщики сделали нечто, действительно потрясающее».

Мы видим, что в государствах «демократии и частной собственности» власть все легче и легче нарушает нормы права человека. После краха СССР на Западе идет быстрое переформатирование политических и правовых систем. Но, в принципе, этот сдвиг предполагался давно. В своей «Энциклопедии социальных наук» Г. Лассуэлл заметил: «Мы не должны уступать демократической догме, согласно которой люди сами могут судить о своих собственных интересах».

Тотальная ориентация российских реформаторов на Запад была вдвойне неразумной от того, что тот Запад, утопический образ которого создавался в пропагандистских целях во время холодной войны и перестройки, разрушается вместе с советской системой, ибо он, как ее антагонист, в большой мере и был порождением холодной войны. Куда собирались и собираются «входить» наши режимы от Горбачева до Путина? Уже в 1990 г. обнаружился глубокий кризис всех западных институтов, симптомом которого стали «странные войны» и еще более странные рассуждения политиков. Образец растаял в воздухе, а за ним все равно тянутся поощряемые западными политиками параноидального типа, хотя и внешне разными, вроде Клинтона и Буша.

Дж. Грей сказал: «Сегодня ситуация такова, что на Западе нет ни одной достаточно стабильной системы институтов, куда на практике могли бы интегрироваться бывшие коммунистические государства. Реальной перспективой здесь, скорее всего, является прямо противоположная тенденция, ведущая к распространению экономического и военного хаоса постсоветского мира на Запад» [104, с. 75–77].

Надежда на то, что при трансплантации западных институтов вероятные угрозы будут нейтрализованы параллельной инъекцией западной демократии, – наивная или неискренная.

Надо заметить, что мы здесь говорим о евроцентризме как философской установке, а вовсе не о корыстном конформизме тех, по словам Пушкина, «для коих все равно: бегать ли им под орлом французским или русским языком позорить все русское, – были бы только сыты». Не о них речь, а об элите обществоведов, по которым апологетика Запада прокатилась как волна психоза. Например, в философских кругах М.К. Мамардашвили даже называли «сверхъевропейцем». Запад у него был не научным и даже не рациональным понятием, а идеологическим инструментом при тех «превращениях сознания», которые он производил в своих студентах и почитателях.

Исследователь творчества М.К. Мамардашвили Ю.В. Пущаев пишет: «Когда Мамардашвили говорил о Европе, он говорил скорее о Европе идеальной, Европе-символе, существующей преимущественно лишь в его философствовании и выполняющей функции идеальной модели для заблудшей России. Порой сами европейцы не соглашались с такой оценкой Европы: “Я помню, как возмущены были американские и европейские философы Фредерик Джемисон, Вольфганг Хауг и другие участники конференции о постмодернизме в Дубровнике осенью 1990 г., когда Мамардашвили назвал позднекапиталистические общества, в которых они живут и которые безжалостно критикуют, “просто нормальными человеческими обществами”. Никогда, возможно, дистанция между “сверхъевропейцем” и западными философами не проявлялась в такой чистоте, как тогда, на пороге распада СССР”» [203].

Важен и тот факт, что М.К. Мамардашвили не просто «говорил о Европе идеальной», он иррационально очернял Россию как якобы антихристианскую и антикультурную конструкцию. Ю.В. Пущаев пишет: «Мамардашвили считал советский мир антимиром, миром привидений, антижизнью: “Когда господствует советизм, сама жизнь теряет функцию. Советская жизнь – антижизнь. Ни в одном слове, предложении, позе или действии, характерных для советизма, я не узнаю себя как живого, не чувствую жизни. Там, где советизм, – жизни нет”. Это его максимально критическое отношение к “советизму” распространялось и на Россию в целом, на все русское культурное пространство» [203].