Российское обществоведение: становление, методология, кризис

Причина такого отрыва от реальности фундаментальна: индустриальное общество не поддается верному описанию в рамках традиционного и обыденного знания; ядро знания об обществе должно быть рациональным, научного типа. Как и у всякой науки, главная функция общественных наук заключается в том, чтобы формулировать запреты – предупреждать о том, чего делать нельзя. Обществоведение обязано предупреждать о тех опасностях, которые таятся в самом обществе людей, – чтобы не превратить массу людей в разрушительную силу. Этой функции советское обществоведение не выполнило.

Если отбросить предположения о том, что доктрина реформ, разработанная или одобренная ведущими обществоведами в 1980-е гг., являлась плодом сатанинского заговора против России, остается признать, что ее замысел включал в себя ряд ошибок фундаментального характера. Реформаторы и их ученые советники совершали ошибки, которые можно было предсказать чисто логическим путем, то есть ошибки тривиальные. Отказываться от пересмотра ошибочных воззрений и продолжать называть себя учеными – это значит носить маску ученого.

Надо признать очень тяжелый факт: помимо ошибок, разрушительную роль сыграла заведомая дезинформация, которую вели авторитетные обществоведы. Вот пример. Академик А.Г. Аганбегян утверждал, будто в сельском хозяйстве СССР имеется невероятный избыток тракторов, что реальная потребность в них в 2–3 раза меньше наличного количества. Этот «абсурд плановой экономики» он красочно расписал в книге «Экономическая перестройка: революция на марше», которая в 1989 г. была переведена на европейские языки. Дословно он писал следующее: «Результат [абсурда плановой системы] – разрыв между производством и социальными потребностями. Очень показателен пример с тракторами. CCCР производит в 4,8 раза больше тракторов, чем США, хотя отстает от них в производстве сельскохозяйственной продукции. Необходимы ли эти трактора? Эти трактора не нужны сельскому хозяйству, и, если бы их покупали за свои деньги и рационально использовали, хватило бы в два или три раза меньше машин» [53, с. 77].

Это утверждение произвело столь сильное впечатление на мировое сообщество экономистов, что не раз цитировалось на Западе не только в прессе, но и в серьезных монографиях. Это проблема Запада, но разве не удивительно было отечественным обществоведам слышать, что советским колхозникам хватило бы в три раза меньше тракторов, чем тех, что они имели? Когда же наша промышленность успела так перенасытить село тракторами? И неужели на Западе фермеры имели в три раза меньше тракторов, чем советские колхозники? Такая некогерентность должна была сразу привлечь внимание и встревожить образованную публику, но практически никто не встревожился.

Этот миф в СССР тиражировали идеологи ранга пониже. Так, А.С. Ципко писал в серьезной академической книге: «Мы буквально наводнили страну тракторами и комбайнами». Так изъяснялись доктора наук в академических трудах. «Наводнили» – это сколько тракторов на 1000 га пашни? Во сколько раз это больше, чем в Западной Европе, где рачительные фермеры «не наводнили»? Никакой меры Ципко не вводит. Тут можно сказать, что имела место архаизация когнитивного аппарата.

В действительности в тот момент (1988 г.) в сельском хозяйстве СССР тракторов на гектар пашни было в 16,5 раза меньше, чем в ФРГ, в 12 раз меньше, чем в Италии, и даже в 6,5 раза меньше, чем в Польше. Искажение меры столь велико, что знающие люди просто столбенели. Когда в беседах со знакомыми западными экономистами предлагали посмотреть данные о количестве тракторов в СССР и других странах в справочниках, эти данные их потрясали. Но сообщество советских экономистов без всяких сомнений приняло ложное утверждение одного из своих лидеров и, насколько известно, до сих пор никак на него не отреагировало. Если опросить профессоров-экономистов в МГУ, то, скорее всего, они поддержат Аганбегяна.

Рефлексии не было и нет поныне даже по тем конкретным выводам обществоведов, которые готовили обоснование доктрины реформ 1990-х гг. А ведь именно их обоснования были единственным авторитетным аргументом, потому что ни исторический опыт, ни здравый смысл доводов в пользу этих реформ дать не могли.