Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

15. Не получается ли так, что под видом этой подражательности скрывается некая мазохистическая переменная (страдание как первоначальное условие самой подражательности). Иначе говоря, мука, боль, мучения, т. е. переносимое страдание и является начальным условием подлинного перевоплощения. Способность перевоплощаться – это не что иное, как умение сострадать, проникаться чужим страданием как своим. Тем более интересно пояснение Достоевским своей позиции в ответе Градовскому: отказ признать гражданское состояние «рабства» («крепостное право»), которое явно противостоит чувству «всемирной отзывчивости». Так он утверждает, что истинное просвещение «через Христа» создает условия братства, устраняющего любые рабские отношения просто самим фактом следования догмату христианской любви.

Другими словами, перевод вполне гуманистических христианских идей на язык психиатрии и психоанализа: сострадание и страдание, любовь/ненависть могут оказаться элементами садомазохистской стратегии. И это часто наблюдается в литературе Достоевского.

<p>2. Каменный гость</p><p>(Вокруг памятника Ф.М.Достоевскому)</p>

Статуя Командора:

Я на зов явился

А. С. Пушкин

1. Спускаясь по лестничному скату библиотеки имени В.И. Ленина столкнулся с громадных размеров каменным истуканом: «Ну и что это за урод?! Никогда не видел ничего подобного!». Оказалось, что это памятник Достоевскому; кстати, и совсем не похож… Вижу голову-куб, и, если присмотреться, насаженную на мощную шею другого великого русского писателя-пророка… Солженицына!

На мой взгляд, конфликт памятника с окружающей средой должен разрешаться в пользу человеческого масштаба. Еще памятны великие образцы Ренессанса, что поддерживали своим величием сложившееся целое европейского пространства городской площади или перекрестка, церковного двора и даже отдельной ниши. Сегодня это уже невозможно! Человек в виде монументального образа больше не передает идеи человеческого. Монумент, приравненный тотему, легко становится материальным символом мифологии государственного насилия. Следовало бы утверждать новую камерность человеческой жизни. Скульптура известного писателя – лишь знак памяти, напоминание, а не проявление сверхчеловеческой воли к власти. В современном городах Европы и России, например, там, где еще есть свободные пространства центральных улиц – углы площадей, перекрестки и «пятачки», – находишь малую парковую скульптуру и много еще других локальных памятников-украшений, придающих городу некую атмосферу участия. Так и памятник известному лицу должен скорее прятаться от толпы, «выглядывать» и тут же исчезать, быть может, его нужно искать и случайно находить. И такие памятники в Москве есть: например, Есенину и Блоку, сокрытые и неизвестные, они прячутся в московских двориках, иногда встречаются на вашем пути как старые знакомые.

2. Я беру свою «встречу» с памятником Достоевскому в качестве образца нашего привычно школьного отношения к классической русской литературе XIX века. Процесс сакрализации литературного имени длится достаточно долго, да, пожалуй, продолжается до сих пор. Новый взгляд обновляет старый памятник, заодно вспоминают, в честь кого он был поставлен. Сакрализация привычным образом развертывается в системе массмедиа и кинематографе, на радио и в театре. В этом крайне нуждается то или иное воспоминание о великих национальных гениях культуры: вспоминая себя, национальная культура подтверждает свою нынешнюю идентичность, причем, что важно, никакая партийная идеология не определяет общий план и пределы сакрализации, процесс сакрализации явно более спонтанен и случаен. Памятники национальным гениям, мемориальные, не нуждаются, за редким исключением, в эстетической оценке или идейной интерпретации. Вот ведущие образы Достоевского, сохраняемые в национальной культурной памяти: первый – это образ Достоевского-старца, «святого мудреца».

Мудрость, помноженная на немощь, отсюда элементы святости. Второй – Достоевский-страдалец, достоверность опыта, который ему удалось пережить (мучимый, истязуемый и проклятый). Ну и третий образ – скользящий, нечеткий, но многие имеют в виду именно его, когда слышат имя Достоевский: «Да, он просто безумец!» Одним словом, неустойчивость единого образа. Да можно ли вообще отображать даже всемирно признанного писателя в монументальном масштабе, лишая его камерности, экзистенциальной обращенности к читателю, наконец, той неизвестности и тайны жизни, которая необходима, чтобы понимать его творчество вне времени? Величие автора сохраняется во времени, но его самого перестают читать и перечитывать, перепоручая эту работу театру и кинематографу.