Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

«Вельчанинов давно уже, например, жаловался на потерю памяти: он забывал лица знакомых людей, которые при встречах, за это на него обижались; книга, прочитанная им полгода назад, забывалась в этот срок иногда совершенно. И что же? – несмотря на эту очевидную ежедневную утрату памяти (о чем он очень беспокоился), все, что касалось давно прошедшего, все, что по десяти, по пятнадцати лет бывало даже совсем забыто, все это вдруг иногда приходило теперь на память, но с такою изумительною точностью впечатлений и подробностей, что как будто бы он вновь их переживал. Некоторые из припоминавшихся фактов были до того забыты, что ему уже одно то казалось чудом, что они могли припомниться. Но это еще было не все; да и кого из широко поживших людей нет своего рода воспоминаний? Но дело в том, что все припоминавшееся возвращалось теперь как бы с заготовленной кем-то, совершенно новой, неожиданной и прежде совсем немыслимой точкой зрения на факт»[82] (Разрядка моя. – В. 17.)

Вспоминания идут своей чередой, интенсивно, одно за Другим, в то время как обычная память, столь необходимая в повседневной жизни, становится все более слабой – одни разрывы и выпадения. Так, припоминание устраняет механизм восприятия, который невозможен без так называемой оперативной, «мгновенной» памяти. Другими словами, реальность постигается героем под особым углом зрения, оптическим центром которого не может быть единичный акт сознания (т. е. внимание, воля, стремление к цели). То, что происходит «сейчас и здесь», теряет критерии реальности, как будто и нет возможности понять, что происходит и происходит ли? Что стало причиной поступка, почему именно так герой реагирует или действует? Достоевский невольно отрицает нашу способность как адекватно воспринимать себя, так и осознавать собственные поступки. По его мнению, порочна сама установка на осознание', то, что не может быть осознано в данный момент, не может быть осознано и в другой. Проявления реальности моментальны. Подавляющее число героев романов и повестей Достоевского (Вельчанинов, кн. Мышкин, Иван Карамазов, Ордынов, Раскольников и др.) страдают сходными расстройствами памяти. Именно благодаря этим литературным экспериментам Достоевский смог вести исследование болезненных психических феноменов, появляющихся на границах между сном и бессонницей, забытием/беспамятством и припоминанием.

Как определить доминирующее чувство осознания происходящего – не бессонница ли это? («… во все время своего сна, до самой той минуты, когда он проснулся, он видел во сне, что он не спал и что будто бы никак не может заснуть, несмотря на всю свою слабость»[83]). Другими словами, наиболее активное состояние сознания, которым наделяет Достоевский подавляющее число своих героев, не является нормальным бодрствованием. А раз так, то реальность ставится под вопрос: «Что со мною, действительно ли это было так, да и произошло ли, не пригрезилось ли мне?» Следовательно, аналитический интерес писателя направлен не к Реальности (с большой буквы), не на осмысленное («мотивированное») применение реалистических техник подражания аристотелевского типа, а на исследование тех сновидных «остатков», которые задерживаются на границе между беспамятством и припоминанием. Вот к этому пограничному состоянию сознания, сумеречному и пассивному, Достоевский имеет наибольшую антропочувствительность, если так можно сказать, ибо в нем отражаются разом как в кристалле все происшествия: те, которые свершились, которые свершаются, и те, которые могут свершиться. Переход между ними во времени стерт настолько, что мы не в состоянии определить, какие из них завершились, какие нет, а какие еще продолжают длиться. Как разобраться, например, с тем: а убивал ли Раскольников или нет? Как узнать наверняка, кто поранил бритвой руку Ордынову, – может быть, он сам пытался совершить суицидальный акт, или все же это было нападение «господина с траурным крепом», преследующего его повсюду, и, конечно, прежде всего в снах. Вот эту зыбкую, словно погруженную в плотную ауру, реальность на-переходе, пограничную, и пытается открыть Достоевский.

2. Ставка и вызов. План <emphasis>игры</emphasis>

(18 мая 1867 года.) «Вот мое наблюдение, Аня, окончательное: если быть благоразумным, то есть быть как из мрамора, холодным и нечеловечески осторожным, то непременно, безо всякого сомнения, можно выиграть сколько угодно.

Но играть надо много времени, много дней, довольствуясь малым, если не везет, и не бросаясь насильно на шанс. Есть тут один <…>: он играет уже несколько дней, с ужасным хладнокровием и расчетом, нечеловеческим (мне его показывали), и его уже начинает бояться банк: он загребает деньги и уносит каждый день по крайней мере по 1000 гульденов».