Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

(2) «Травмарода». Версия М.В. Вояоцкого. Пожалуй, основное, что следует отметить в интерпретации Волоцкого, – это то, что личные особенности заболевания и черты характера Достоевского выводятся из родовых признаков поведения членов «семьи» Достоевских. К ним относятся: своеволие-кротость, садомазохистическая полярность, эпилептоидная обстоятельность (вязкость, внимание к самым несущественным мелочам, формализм и т. п.), взрывчатость и несдержанность, «эмоциональные срывы». В любом случае, интерес представляет биполярность передаваемых качеств, которая в той или иной степени распространяется на всех представителей рода Достоевских, практически без исключения. Характер Достоевского – одна из вариаций характерологических качеств рода. Другими словами, он включает в себя (на правах «гениального» представителя рода) все многообразие полярных тенденций. Правда, с оговорками, но болезнь Достоевского представляется следствием некой «травмы рода», или, точнее, психическо-генетической травмы всего «родоначалия». Болезнь же в качестве «травмы рода» не может быть преодолена, «изжита», ни в какой культурной форме (в том числе и литературной). Волоцкой включает болезнь в литературу Достоевского, исключая ее символическую репрезентацию и «переработку» в художественных образах. Болезнь, по его мнению, всегда равна себе и является воспроизведением этой первичной родовой травмы.

А так как родовая жизнь (через проявление в личности Достоевского) находится в стадиальном процессе передачи основных эпилептоидных признаков, то она не поддается никакому обобществлению или «снятию» в границах литературы, но выступает в ней так, как она есть (а не как культурная форма). Все это и позволяет Волоцкому перейти к описанию «личности» Достоевского на основе шизоидной матрицы: «Преимущественные гиперестетики чаще всего бывают люди застенчивые, любящие уединение среди природы или книг. Всякий жизненный толчок, всякая шероховатость, всякий укол самолюбию воспринимается ими с повышенной болезненностью. „Я тщеславен так будто кожу с меня содрали, и мне уже от одного воздуха больно”, – жалуется один из героев Достоевского („Записки из подполья”). Подобная „обнаженность нервов'' побуждает шизоида искать такой среды, которая всего менее бы ранила. Чаще всего это выражается в форме так называемой „моллюскообразной” реакции, когда человек стремится уйти в самого себя, забиться в свой угол, забаррикадироваться от внешнего мира всеми возможными средствами. Как рак-отшельник находит защиту в найденной пустой раковине, так же и гиперстетический шизоид стремится найти такую среду, которая могла бы его защитить от толчков и уколов внешней жизни»[75]. Вполне можно, следуя «генеалогическому» плану Волоцкого, отыскать для каждого из персонажей Достоевского прототипы в неких клинических родовых масках, являющих собой характерологически определенные признаки родового опыта заболевания.

(3) «Отцеубийство»: версия 3. Фрейда. В «случае» Достоевского Фрейд различает органическую эпилепсию и аффективную и возвращается к имманентному плану толкования эпилепсии как тяжелой формы истерии, отрицая ее органическое происхождение, заново ставя вопрос об этиологии заболевания. Гипотеза Фрейда – только гипотеза, не приговор, но она отличается достаточной обоснованностью, разумеется, в границах используемого метода. Хотя многое в этой версии начинает выглядеть надуманно и даже комично. Стремление Фрейда на основании доступных ему биографических источников дешифровать ряд жизненных обстоятельств, воспоминаний и черт характера Достоевского с помощью понятий психоанализа дает возможность болезни занять неслыханное место в жизни писателя (которая та никогда не занимала). Цепь аргументации следующая: болезнь начинается с известия о смерти отца («первый» эпилептический припадок, хотя это вовсе не «факт»). Причиной является амбивалентное отношение к отцу (как у всякого мальчика), но особо остро проявившееся из-за деспотического нрава отца. Отец и любим, и ненавидим; его любят, одновременно желая ему смерти. Отсюда усиление комплекса Эдипа, бисексуальность, игра садомазохистических тенденций – привычная норма понимания развития детской сексуальности в психоанализе. Смерть отца истолковывается как событие, раскрывающее «преступный замысел» сына: он не убил отца, пускай так, но он желал убить, а раз тот «мертв», то вина опять-таки на сыне, желавшем его смерти (ведь желание сбылось).

Действительно, как отнестись к тому, что мы находим в «Братьях Карамазовых»?

«Убил отца он (Смердяков), а не брат. Он убил, а его научил убить… Кто не желает смерти отца?

– Вы в уме или нет? – вырвалось невольно у председателя. – То-то и есть, что в уме… в подлом уме, в таком же, как и вы, как все эти… р-рожи! – обернулся он вдруг на публику.

– Убили отца, а притворяются, что испугались, – проскрежетал он с яростным презрением.

– Друг перед другом кривляются. Лгуны! Все желают смерти отца…»[76].