Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

(3) Жест-на-пороге. В литературе Достоевского не всякий жест значим, т. е. не всякое движение может быть наделено значением. Можно сказать, что только нагруженные жесты, жесты-символы несут основную смысловую нагрузку в повествовании. На спонтанные типы жестов – их можно назвать а-значимыми – Достоевский накладывает запрет. Но это не означает, что они отсутствуют. Другие движения передаются не выделенными пластически позами и жестами, а общей сонорной средой («скрипом», «естественными шумами», «тишиной в полнолуние», «шепотом и треском»). По переписке Достоевского, а также по его повседневному поведению (в рассказах и воспоминаниях его современников) известно, насколько писатель не «владел» собственным телом, жестом, мимикой, как он глубоко переживал неспособность психологически адекватно распоряжаться собой в присутствии других, незнакомых или враждебно настроенных к нему лиц. «Формы, жеста не имею», – сетует он в одном из писем к жене. То же сетование можно найти и в признании главного героя романа «Идиот»: «Я всегда боюсь моим смешным видом скомпрометировать мысль и главную идею. Я не имею жеста. Я имею жест всегда противоположный…»[109] Что это значит – не иметь жеста, формы или иметь жест, но всегда противоположный? Стоит здесь вспомнить свидетельство И.С. Тургенева, который был просто шокирован обилием патологически-больного и безумного в повести Достоевского «Двойник». «Знаете, – как-то заметил он, – что такое обратное общее место? Когда человек влюблен, у него бьется сердце; когда он сердится, он краснеет и т. д. Это все общие места. А у Д. все делается наоборот. Например, человек встретил льва. Что он сделает? Он, естественно, побледнеет и постарается убежать или скрыться. Во всяком простом рассказе, у Жюль Верна, например, так и будет сказано. А Достоевский скажет наоборот: человек покраснел и остался на месте. Это будет общее обратное место. Это дешевое средство прослыть оригинальным писателем»[110]. В данном случае нас не интересует подоплека этого не совсем справедливого выпада, но Тургенев ухватывает очень важный момент: обратность жеста. Этот обратный жест, которым защищается кн. Мышкин от ножа Рогожина в известной сцене из романа «Идиот», не является спонтанным и естественным выражением положения тела героя по отношению к смертельной угрозе. Даже если мы предполагаем, что кн. Мышкин – это особое существо, «чужеземец», что его жест и должен быть обратным, отстраненным, тем не менее он не принадлежит самому персонажу. Этот жест не вводит читателя в романную реальность, напротив, исключает, утверждая существование областей священного внутри обыденно текущего времени. Можно указать здесь на появление особой жестики, повторяющей евангельский канон: noli me tangere. Это жест-символ. Жест кн. Мышкина, обращенный навстречу занесенному ножу Рогожина, строится не как физическая защита, а как жест «всматривания-в-глаза» братоубийцы. Идолатрия рогожинского взора мгновенна, но кн. Мышкин, агиографический герой наделен проникновенным «невинным» взором, очищенным от всяких примесей желания, – детским удивлением. Своим жестом он не защищает себя, но предупреждает преступление, тем самым спасает «душу убийцы». Рука с ножем Рогожина оказывается на переходе, преступает черту, отделяющую пространственно фиксированные области божественного и природного. В этом жесте, вполне естественном и непроизвольном, нет ни сомнения, ни будущего раскаяния. Смертоносное движение руки («братоубийцы») получает символическую нагрузку в противоположном ему жесте кн. Мышкина; последний является его кинетическим эквивалентом, но отраженным в другой реальности и поэтому обратным. Полное умиротворение сил отрицания, темных сил Земли («мать сыра земля»), не знающих святости евангелического Закона. Как будто рогожинский жест, преступающий Закон, и необходим для того, чтобы привести в движение евангельскую фигуру сверхзначимого опыта. Кн. Мышкин – зеркало святости, чистый свет, освещающий всех, кто попадает в сферу его действия.

Вот пример жеста символического, который повторяется во всех буквально сценах, чреватых применением насилия:

«И до того эта несчастная Лизавета была проста, забита и напугана раз навсегда, что даже руки не подняла защитить себе лицо, хотя это был самый необходимо-естественный жест в эту минуту, потому что топор был прямо поднят над ее лицом. Она только чуть-чуть приподняла свою свободную левую руку, далеко не до лица, и медленно протянула ее к нему вперед, как бы отстраняя его»[111].