Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

(2) Повторение, или порномашина М. де Сада. Первые вопросы: кто читает Сада, этого творца дисциплинарной эротики? А можно ли его вообще читать? Начальная фаза чтения, когда мы подавлены и оскорблены шокирующими, невозможными сценами сексуального насилия – этим «чудовищным развратом», – переходит в другую, более плавную, я бы даже сказал, более нейтральную фазу повторения первоначального шока, который, казалось, должен быть неповторим. И уже ясно, что дальнейшее продолжение чтения бессмысленно, оно не принесет чувство новизны. Ничто более не поражает нас в садистском мире, мы привыкли к этой физике тел, знаем позы и расположения, порядок смещений и группировок – короче, мы принимаем садистский мир в качестве чисто литературного события. Так называемые романы Сада, эти «удивительные истории», которые не рассказываются, этот театр, в котором нет персонажей, но только тела, управляемые особыми механизмами – порномашинами, работе которых мы не можем придать человеческий habitus. За всем этим – автор-безумец, Сад-машинист, одинокий графоман, ожесточенный неудачами и тюремной неволей. Мы словно на уроке. Сад – великий дидакт, ортопед, учитель грамматики тела. Безумие его – это вера в первоначальность насильственного акта, – вот что кажется ему неповторимым, всегда новым, обновляющим мир. Но ведь нас, читающих Сада, больше всего утомляет как раз насилие. Раз примененное, изученное и пережитое, оно более не может вызывать интерес. Насилие, столь частое, погружает нас в скуку: убийства следуют своей чередой, но ничего не происходит… Это насилие, пытающееся повторить себя вновь и вновь, становится насилием повторения. Почему бы тогда, двигаясь на волне садовских повторений, не признать, что повторение у Сада обладает большей силой воздействия, чем представляемое им искусство содомистской механики и акробатики? Может быть, язык откровенного физического насилия является вспомогательным по отношению к языку повторения. И если перенести внимание сюда, признав его истинно садистским языком, то мы поймем, что все эти палачи и жертвы, все это обильное кровопускание, эти фекалии, блевотина, изуродованные тела, эти разбухшие и разорванные гениталии и многое еще другое, что представляется чудовищным эксцессом, непотребством, разгулом, – все это и пытается скрыть язык повторения. Повторение эстетизирует отрицательный опыт, погружая в скуку узнанного.