Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

Повесть «Двойник» – чисто гоголевское произведение. Подражать, не боясь обвинений. Гоголь – авторский двойник, свой Другой. Достоевский переходит к исследованию гоголевского феномена двойничества (прежде всего представленного в таких повестях, как «Вий», «Нос», «Записки сумасшедшего»). У Гоголя двойник – это та часть нас самих, которая вполне может быть представлена в качестве другого и равноправного персонажа, с которой мы можем установить некую коммуникацию. Ведь нос– это не просто часть тела, обособившаяся, но часть, ставшая самостоятельным целым – Двойником. Как это так – лицо без носа? Как это так, чтобы в зеркале не было отражения? Ведь безносое лицо ничего не значит, утрата лица – утрата имени и смысла. Двойник интерпретируется, как мы это ранее обсуждали, по древней схеме тела полного/рассеченного (фрагментированного или «кусочного»). Поэтому факт двойника не столь существен и патологичен для гоголевской литературы. Между двумя образами – частью и целым – постоянный обмен по восполнению утраченного единства[170]. В литературе Гоголя нет Другого, поэтому нет и Двойника, но есть удвоения, повторы, копии и навязчивые образы, но нет осознанно контролируемой коммуникации хотя бы между двумя отдельными переживаниями, нет психоцентрации личности. Говорят, движутся, играют только куклы, Гоголь не знает внутреннего… В литературе Достоевского все иначе: там, напротив, нет интереса к внешнему, все как будто происходит внутри единого психомиметического континуума, и никакое событие не в силах выйти за его границы. Персонажи Достоевского являются более или менее удачными копиями друг друга, более или менее «наполненными» материалом жизни, часто повторяясь в неприметных деталях, фигуре и жесте. Так, например, есть «злые старик/старуха» (все образы, так или иначе сводимые к Отцу, «убиваемому» или «отвергаемому»: Федор Карамазов, старик Мурин, «старуха процентщица»); есть «добрые и святые старики/ старцы» – Мармеладов, старец Зосима, Макар Девушкин; есть «юные и старые развратники» – Ставрогин, Карамазов-старший, Свидригайлов; есть люди фикс-идеи или законченные эксцентрики – Раскольников, Иван Карамазов, Ордынов (хотя надо признать, что эксцентричность – это общая характеристика поведения всех персонажей без исключения)[171].

2. <emphasis>Истечение.</emphasis> Отвечает гностик

Не впервые, но наиболее точно о проблеме двойника заговорил П. Бицилли в небольшом исследовании «К вопросу о внутренней форме романа Достоевского»[172]. Гипотеза следующая: нельзя ли рассматривать все существующие типы связей между персонажами в литературе Достоевского с точки зрения того, что Бицилли называет эманацией:?

«… раз каждый персонаж в той или иной степени есть „эманация“ другого, независимо от того, как показан он автором: как в действительности существующая личность, или как продукт бреда, „двойник“. Не важно, кто кого „выдумал“, – Ставрогин ли свою „обезьяну“, Петра Верховенского, или Верховенский

Ставрогина; важно то, что, повторяю, каждый персонаж воспринимает всех других более или менее как своих „двойников“, как преследующих его „бесов“»[173].

И в другом месте:

«Кто здесь чья «эманация»? Зосима ли Дмитрия, или обратно? Или, может быть, вся семья Карамазовых – «эманация» Зосимы? Никакого ответа на это нет и быть не может, да он, в сущности, и не нужен, если принять во внимание ремифологизирующий характер литературы Достоевского»[174].